В 1942 году Меер Рудман стал студентом самого первого выпуска открытого в Куйбышеве авиационного института и остался верен родному вузу на полвека. Сегодня его дело — служение науке, преподавание и воспитание новых поколений — продолжают дочь Римма Рудман — старший преподаватель кафедры алгебры и геометрии — и внучка Анна Демина — доцент кафедры философии Самарского университета имени Королева.

Интервью для Собака.ru — настоящая история о том, как преемственность превращается из красивого слова в ежедневный вдохновенный труд.

Ваша династия насчитывает три поколения ученых. Как зародилась эта академическая ветвь? Кем был ваш дедушка и почему ваш отец Меер Давидович выбрал именно авиационный институт?

Римма: Мне не очень нравится слово «династия». Ничего не возникает на пустом месте: семейные ценности прививались сразу во всех родственных ветвях. Мой дедушка работал отбраковщиком леса и жил в глуши, но обладал абсолютным музыкальным слухом. Отец унаследовал этот дар: он мог подобрать мелодию на любом музыкальном инструменте. Мы с двоюродным братом окончили музыкальную школу именно благодаря папе — он очень хотел, чтобы мы умели играть по нотам. 

В детстве папа был круглым отличником с врожденной грамотностью — во многом сказалось влияние старшего брата, полиглота, знавшего восемь языков. Жили скромно, и первыми заработками отца стало — как его называют сейчас — репетиторство. Пределом мечтаний мальчишек тогда была карьера инженера на сахарном заводе, поэтому папа поступил в Киевский технологический институт.

Но потом началась война. В 1942 году средний брат отца, уже эвакуированный в Куйбышев, позвал его к себе. Папа перевелся в только что созданный Куйбышевский авиационный институт и стал студентом его исторического первого выпуска. 

То есть ваш отец стоял у истоков Куйбышевского авиационного института?

Римма: Да. Во время эвакуации все московские, киевские, воронежские предприятия, переезжая в Куйбышев, становились куйбышевскими. Так он и оказался в первом выпуске. Папа остался в вузе навсегда и проработал на одной кафедре более 50 лет — до самой смерти.

Получается, ваша академическая преемственность шла с самого детства?

Римма: Наверное, речь здесь идет не столько о научной династии, сколько о педагогической. При этом папа был человеком удивительно разносторонним и давал нам полную свободу выбора. 

Какие первые детские воспоминания вы пронесли с собой через всю жизнь?

Римма: В 1957 году, когда я родилась, родители жили в комнате на первом этаже второго корпуса КуАИ (сейчас на этом месте торговый центр «Вавилон»). А когда мне исполнилось два с половиной года, нам дали две смежные комнаты в коммунальной квартире на Волжском проспекте, и мы постоянно гуляли с папой по набережной. 

Папа очень много мне пел. В детстве я могла вспомнить мелодию, только если знала слова, а теперь, вырастив детей и внуков, все наоборот — помню мелодию, а слова забываю. Папа знал ответы на любые вопросы, обладал музыкальным и языковым чутьем.

Мама тоже была человеком творческим и увлеченным, знала несколько языков. Она окончила строительный институт, а во время войны, в 1943 году, еще во время учебы, работала мастером на строительстве Красной Глинки. 

А вы сами когда-нибудь бывали у отца на работе в КуАИ?

Римма: В детстве на работу к отцу я не ходила: КуАИ был закрытым вузом, и такие визиты были в принципе невозможны. 

Когда с вами случился первый преподавательский опыт?

Римма: В юности я была активисткой: старостой класса, председателем совета дружины, секретарем школьного комсомольского комитета. Разумеется, все ученики, которые отставали в успеваемости по тем или иным предметам, традиционно были на мне. Мой первый настоящий педагогический опыт случился в девятом классе. Папа пришел и сказал: «Нужна помощь. Есть два близнеца-скрипача, у них совсем плохо с математикой. Позанимайся с ними». 

То есть педагогика началась для вас еще со школьной скамьи?

Римма: Именно так. Мой старший брат тоже начал преподавать достаточно рано. Он рано заинтересовался математикой, поэтому экстерном сдал экзамены и перевелся в профильный математический класс 63-й школы. Позже он поступил в наш пединститут, где вел занятия в вечерней математической школе, а после армии поступил на университетский мехмат. Брат занимался со школьниками на очень высоком уровне, готовил их к олимпиадам. Одним из его учеников, с которым он ездил на Всероссийскую олимпиаду по математике, был мой будущий муж. Вот так тесно переплелись наши семейные и академические пути.

А как вы сами пришли на мехмат? Это был осознанный выбор?

Римма: Изначально я мечтала о бионике — тогда это было совершенно новое и редкое направление. Но там требовалось много чертить. Мои родители чертили потрясающе, а для меня это было непросто: спроектировать — пожалуйста, но довести чертеж до ума — совершенно не мое. Поскольку брат уже учился на мехмате, а я в школе на уроках математики успевала больше остальных, выбор стал очевиден. И я ни разу о нем не пожалела.

Родители полностью поддержали это решение. Папа всегда давал мне абсолютную свободу выбора. Помню, когда я писала диплом и пересказывала ему суть, он говорил: «Ты мне объясни просто: если я пойму, значит, все правильно». Это, кстати, главный критерий настоящего педагога — уметь донести сложнейшую научную мысль так, чтобы тебя понял даже тот, кто в этой теме не особо силен. 

Как складывалась ваша карьера после окончания университета?

Римма:  После университета меня распределили в НИИ: работа не была связана с математикой, поэтому не приносила удовольствия. Через два с половиной года молодым специалистам неофициально сказали: «Кто хочет уйти — уходите сейчас». На дворе стоял январь 1981 года, посреди зимы устроиться в советское время в педагогический коллектив было практически невозможно, поэтому я стала работать в ГПТУ учителем математики. 

Вскоре я вышла замуж, забеременела Анечкой и устроилась работать в обычную школу. А когда дочери исполнился год, меня пригласили работать в университет на кафедру высшей математики. До этого там мне предлагали максимум ставку старшего лаборанта (почему я и выбрала НИИ), но теперь появилась вакансия ассистента. Так я вернулась в наш университет, с которым не расстаюсь до сих пор.

На мехмате тогда кипела жизнь: спецкурсы, кружки, наука мирового уровня... Позже некоторые из наших преподавателей уехали работать в Стекловку (прим. редактора: Математический институт имени Стеклова РАН) или за границу. Мой брат тоже преподавал — сначала в госуниверситете, потом перешел на кафедру высшей математики в авиационный институт, а оттуда — на прикладную математику. Все эти годы связующей нитью для нас оставалась Вечерняя математическая школа. В ней работали все: и брат, и я, и мой муж, а позже — мои студенты. Мы занимались со школьниками по олимпиадным программам: многие из тех ребят потом приходили к нам на мехмат учиться и оставались работать. Кстати, с некоторыми из них мы дружим до сих пор — как раз в том самом третьем поколении. Это и есть главная, самая правильная задача образования — создавать интеллектуальное сообщество вокруг себя.

Ваш супруг ведь тоже посвятил жизнь преподаванию?

Римма: Да. Он был на три года старше меня, тоже окончил мехмат, затем уехал в целевую аспирантуру в Москву, а в 1981 году вернулся в Самару и начал преподавать в университете. 

Анна, вы выросли в этой удивительной атмосфере, были тем самым «университетским ребенком». Не возникало ли у вас соблазна выбрать совершенно другой путь?

Анна: Сколько себя помню, я всегда жила в состоянии сопротивления: мне отчаянно хотелось отмежеваться от родителей и найти свою собственную нишу. Мое детство действительно прошло на кафедре. Мама и папа часто брали меня с собой на работу. Моей бумагой для рисования были студенческие контрольные работы, а мела в доме всегда было в избытке.

Университетская жизнь сопровождала меня и в школе. Я училась в университете Наяновой. Это было уникальное экспериментальное заведение с концепцией непрерывного образования: школа плавно перетекала в вуз. Мы выбирали специализацию уже в седьмом классе, а часть вузовской программы начинали осваивать прямо в школе. Нам выдавали зачетные книжки и студенческие билеты чуть ли не с четвертого класса, и мы сдавали настоящие сессии. 

Я долго искала себя. Вокруг меня были сплошь математики и инженеры: мама, папа, дяди, бабушка с дедушкой. При этом я отчетливо понимала, что с математикой у меня, мягко говоря, сложные отношения. Большое влияние на меня оказал дедушка. В детстве он пел со мной песни, мы вместе сочиняли стихи, подбирали мелодии на пианино.

И вот постепенно я нашла свой путь, который в итоге и привел меня на кафедру философии.

А кем вы мечтали стать в детстве, раз математика была исключена из списка?

Анна: Я долго пыталась понять, кем быть, если не математиком. В детстве любила биологию и хотела открыть приют для животных, потом увлеклась психологией. Главное, что передалось мне от родителей через поколения, — это чистый познавательный интерес. Мне хотелось изучать первоосновы: как устроен мир и я сама. В школе меня увлекала литература как способ исследовать человеческую душу, хотела заниматься философией. Философского факультета в СамГУ тогда не было, и филфак стал моей сознательной оппозицией родителям. Я была единственным гуманитарием в семье.

Римма Мееровна, как вы восприняли этот «гуманитарный бунт» дочери?

Римма: С абсолютным одобрением. У нас в семье всегда царила полная демократия. Меня так воспитывали родители, и я точно так же растила детей: выбор всегда за тобой, но и ответственность за него — тоже твоя. Если нужно, я помогу всем, чем смогу, но решения принимаются лично.

Были ли в детстве Анны какие-то предпосылки к тому, что она станет преподавателем?

Римма: Пожалуй, нет, просто так сложилась жизнь. Аня росла в окружении взрослых, дома непрерывно звучала музыка и читались книги. Говорить она начала очень рано, чисто и правильно (даже раньше, чем ходить!). Мы записывали ее первые слова на огромные бобины старого магнитофона. 

Анна: А читать я в итоге научилась вверх ногами, просто заглядывая в папину книгу.

Римма: Да, так и было! К тому же с Аней очень много занимался мой отец Меер Давидович. Так что ее детство было буквально окутано заботой, книгами и постоянным живым общением.

Младший сын тоже выбрал точные науки?

Римма: В его дипломе написано «математик, специалист по компьютерной безопасности». Сын окончил мехмат, но сфера его интересов гораздо шире: на стыке программирования, экономики и искусственного интеллекта. При этом он, как и Аня, рос очень творческим человеком: окончил хоровую школу при оперном театре и всерьез занимался музыкой. А его сегодняшняя организаторская работа во многом сродни педагогике.

СГАУ и СамГУ — два столпа самарского образования, но в вашей семье они объединились задолго до официального слияния вузов и создания Самарского университета имени Королева. Как вы приняли новость об их объединении?

Анна: Для меня это стало важной личной историей. Я окончила госуниверситет, а преподавать философию пришла в аэрокосмический. Когда вузы объединились, я почувствовала, что все на своих местах.

Три поколения преподавателей в одной семье — это тяжелый груз ответственности?

Анна: Да! Даже во время учебы в университете я очень хотела, чтобы меня оценивали по моим способностям, а не как «дочь преподавателей». Одно время я думала уйти в музейную или библиотечную среду, но понимала, что только университет дает ту самую энергию и возможность заниматься чистой наукой. 

Сегодня я преподаю философию, в том числе магистрам Института информатики и кибернетики, тем же студентам, которым в бакалавриате преподавала моя мама. Моя задача — научить взрослых программистов и инженеров задавать правильные вопросы и не терять познавательный интерес.

Римма: У Ани задача куда сложнее моей: ко мне студенты приходят за узкопрофильными знаниями, а к ней — будущие инженеры, которые уверены, что и так все знают. Преподавать философию специалистам с техническими интересами — колоссальный труд. Но именно она позволяет им увидеть мир целиком, как единую систему с общими корнями, а не разрозненные куски информации.

О чем вы чаще всего говорите за чашкой чая — о математике или о философии?

Анна: Ни о том, ни о другом. Хотя в последнее время я все чаще посматриваю в сторону математики. Это ведь совершенно специфический, уникальный язык. Мой научный интерес связан с семиотикой — теорией знаков и знаковых систем. Я пытаюсь синтезировать свой филологический, философский и психологический опыты. Как нам показал еще Платон, философ — это математик. Поэтому я периодически пытаюсь «допрашивать» маму, чтобы понять внутреннее устройство ее науки, но дается мне это непросто.

Римма: За чаем мы обсуждаем все, что нам интересно: семью, музыку, театр, новые книги... 

Вы упомянули, что вместе ходите в театр. Насколько полярными бывают ваши мнения после спектаклей?

Римма: На оперные премьеры первой обычно иду я, а потом веду за собой всех остальных. На драматические спектакли дети чаще ходят без меня. В музыке наши вкусы действительно расходятся. Я люблю чистую классику. Например, нравится слушать Шостаковича или Губайдуллину, а детям они, наоборот, не подходят.

Анна: Да, я Шостаковича слушать не могу. В этом наши взгляды как раз расходятся.

Преподавание — это колоссальные эмоциональные затраты. Каков ваш главный секрет восстановления после лекций, семинаров и сессий?

Римма: Главное — искренне любить то, чем занимаешься. Без этого на работе не спасут никакие деньги. Конечно, студенты бывают сложными, а дни — тяжелыми, но лучший ресурсный стимул для меня — это когда к тебе за жизненным советом приходят твои бывшие студенты, причем уже со своими детьми.

Анна: Что касается физической перезагрузки, для меня это Волга и природа. Наша область уникальна: не выезжая из Самары, можно добраться до Лысой горы и мгновенно оказаться в другой реальности. А поездки на Мастрюковские озера или в Ширяево — это лучший способ моментально обнулить любой стресс.

Четвертое поколение вашей семьи уже подрастает. Куда планирует поступать сын?

Анна: В этом году он окончил школу и поступает на архитектурный факультет. 

Что вас больше всего радует или удивляет в современных студентах?

Римма: В каждом поколении есть выдающиеся ребята. Да, сейчас заметна волна инфантильности, многие взрослеют позже и не всегда понимают, зачем пришли в вуз. Изменился культурный опыт: те литературные цитаты, на которые раньше аудитория отзывалась мгновенно, сегодняшним студентам приходится объяснять. Но при этом есть фантастические ребята, которые работают по ночам, а на следующий день идеально пишут лекции!

Анна: Удивительная непосредственность и отсутствие страха. Это помогает студентам сохранять живое любопытство. А еще я чувствую, что психологическая дистанция между преподавателем и студентом сегодня стала намного меньше. Мы легче находим точки соприкосновения и основания для коммуникации.

Есть ли у вашей семьи вещь, которую вы можете назвать главной реликвией?

Римма: Это, скорее, не вещь. Все материальное временно: сегодня модно, завтра нет. Самая ценная реликвия, которую мне передали родители и которую я, надеюсь, смогла передать своим детям, — это безусловная любовь. Конечно, у нас хранятся семейные артефакты: ордена и боевые награды моей тети, которая прошла всю войну военным медиком, письма, старые открытки, огромная библиотека. Но главное все же — это любовь.

Текст: Ксения Возгорькова
Фото: Дарья Мищенко
Прически: Лидия Ильина, Диана Чкадуа («Люди») 
Макияж: Валентина Реброва («Люди») 
Тотал-луки: Маша Горячева

Смр.Собака.ru, 28 августа, 2026