В 2026 году истек десятилетний контракт интенданта фестиваля Маркуса Хинтерхойзера, во многом благодаря которому Зальцбург на полтора месяца превращается в мировую столицу классической музыки. Выступать здесь и выгодно, и почетно.  Каждый год фестиваль позволяет себе создать четыре–пять исключительно дорогих постановок, которые из-за их сложности, стоимости и «некоммерческой» сути не могут быть поставлены больше нигде. Например, в этом году таким спектаклем стала шестичасовая мистерия Оливье Мессиана «Святой Франциск Ассизский». Для неподготовленного зрителя это почти непереносимо. Но стоит, как полет на Луну. Огромные оркестр и хор, декорации и костюмы — никакой современный театр мира не может позволить себе столь дорогую для бюджета оперу.

А нынешний Зальцбург может. Но расплачиваться за это надо тем, что публика, готовая платить €500 за билет (все, конечно, познается в сравнении, в Большом вот не дешевле при совсем другом качестве), должна получить что-то, кроме пятичасовой литургии. Она не может чувствовать себя только «принуждаемой» к высокому искусству: должна быть возможность расслабиться и удивиться. Так, для равновесия программы в этом году была выбрана опера, которую со времен Чайковского называют самой популярной в мире и которую можно увидеть на сцене десятков театров в отличном качестве, — «Кармен» Жоржа Бизе. 

Естественно, Зальцбург должен удивлять. Размах хедлайнера фестиваля должен проявляться и в кастинге, и в визуальном решении, и, конечно, в музыкальной составляющей, а еще опера должна очевидно отличаться от сотен других «Кармен». Для этого Хинтерхойзер привел дирижера Теодора Курентзиса и его европейский оркестр Utopia (прежде в Зальцбурге выступал другой оркестр под руководством Курентзиса, MusicAeterna), которые сотрудничают с фестивалем с 2017 года. Одну из главных прим мировой оперной сцены Асмик Григорян, которая никогда еще не пела Кармен.  Американского тенора Джонатана Тетельмана в роли Хосе. Художником спектакля стал австрийский сценограф Кристоф Хетцер. А режиссером выбрали Габриэлу Карризо — соосновательницу бельгийской балетной труппы Peeping Tom, танцовщицу и хореографа.

В этом-то и был главный фокус: предложить балетному режиссеру дебютировать с оперным спектаклем на громадной основной сцене Зальцбурга, сопоставимой с исторической сценой Большого. Со звездами, с чрезвычайно дорогой постановкой (ее бюджет должен быть никак не меньше €2 млн). Масштаб таких амбиций не может не завораживать, и самой большой опасности музыкальных спектаклей — скуки — авторам удалось избежать. Иногда казалось, что какие-то решения абсолютно  неуместны. Но скучно не было.

В этом году в Зальцбург приехало много русских зрителей, которые знают — быть тут в августе престижно. Среди них были и профессионалы, которые по роду занятий обязаны отслеживать происходящее на фестивале. От них — не без скрытого удовлетворения в голосе — можно было услышать, что Курентзис создал Utopia прежде всего для симфонической работы, что в театральной оркестровой яме музыканты теряются, баланс иногда расходится, а медные не достаточно энергичны. Спорить с профи — последнее дело. На мой взгляд, это придирки. Но такого качества игры оркестра, такой деликатности по отношению к исполнителям, такого умения подчеркнуть все нюансы прекрасно известной, буквально засаленной партитуры (как будто ее играют в первый раз и Бизе слушает в ложе) такой отличной выучки солистов нужно еще поискать. Курентзис и оркестр со своей задачей справились: они проводили Маркуса Хинтерхойзера, который буквально расстелил для них в Зальцбурге красную ковровую дорожку, в высшей степени достойно.

В смысле режиссуры все оказалось гораздо сложнее. Балетный постановщик смотрит на действие иначе, чем оперный. Он использует другие приемы и достигает результата совершенно иным образом, чем в драматическом спектакле. Там, где оперный режиссер пытается показать мотивацию героев, которая должна привести их к тем или иным действиям, и через взаимоотношения с другими персонажами раскрыть образ, балетный использует движение, смену ритма, изменение ракурса. 

Режиссер Габриэла Корризо, наполовину аргентинка, наполовину итальянка по происхождению, приверженец левых взглядов, насытила действие гипертрофированным социально-страстным пафосом, так что иногда было неловко смотреть. Первый акт — сцена на площади перед табачной фабрикой — начинается и проходит в полутьме (со светом вообще было небогато все 3,5 часа спектакля). Бетонные конструкции сверху и снизу ограничивают пространство действия, создавая визуальное ощущение неудобства на грани беспокойства. Посередине сцены художник разместил бассейнчик-лужу, заделав его заподлицо сцены. К этому источнику прибегают персонажи, чтобы попить, умыться, побрызгаться или утонуть. Вода на сцене — один из постоянных визуальных приемов в спектаклях балетной труппы Peeping Tom.

Сквозь каменные джунгли свет проникает редко. Солдаты в блестящей, будто лоснящейся от жира форме выходят на сцену гурьбой. Население площади сразу разбегается. Остается лишь один отчаянно храбрый персонаж — то ли нищий, то ли карманник, которого изображает танцор из труппы Peeping Tom. Его тут же начинают избивать, а он, будто без костей, 15 минут прыгает, кувыркается без остановки, вызывая ассоциации с комедиями Чарли Чаплина и Бастера Китона. 

Неопрятные бойцы не находят ничего веселее, чем начать учить одного из  мальчиков хора стрелять из ружья по своим сверстникам. Пятеро из них падают за край декораций, видимо, смертельно раненные. Солдаты одобрительно хлопают пионера-снайпера по плечу. Круговорот насилия в этих придавленных капитализмом кварталах заявлен без секунды промедления, зримо, грубо, символично.  Но бессмысленно. Все-таки пять убитых детей — это не шутка, чтобы забыть о них через секунду. 

В поисках Хосе появляется его невеста Микаэла, роль которой исполняет хорошая певица и опытная актриса Кристина Мхитарян. Она одета аккуратно и стилистически нейтрально, поет, стоя в центре авансцены лицом к залу. Так же она будет петь при каждом своем появлении на сцене. Создатели спектакля не сочувствуют обывателю: это ясно сразу, и, видимо, ничего, кроме презрения и непонимания Микаэла у режиссера Корризо не вызывает. А потому, что делать с ней еще — непонятно.

Впрочем, было ощущение, что режиссер не знает, как поступить и с другими главными героями оперы. Вот из раскрывшихся, словно лезвия, ворот фабрики появляются одетые в армейские штаны и майки-алкоголички работницы. Пока это еще люмпенский сброд, но где-то внутри уже ведет свою работу «агитатор и пропагандист» Кармен. При этом никакого раскрытия характеров, никакой внутренней эволюции не придумано ни для самой главной героини, ни для Хосе.

Звезды сцены оказались предоставлены самим себе, они сами вели психологический анализ своих ролей, выплывали самостоятельно. Асмик Григорян сразу попыталась в арии L`amour est un oiseau rebell (известна на русском как «У любви, как у пташки крылья») быть аккуратнее и спокойнее, чем многие ее знаменитые предшественницы, но от этого возникла вокальная недостаточность образа. Григорян как будто не хватало напора и драйва, который необходим для роли Кармен, и это ощущение так и не исчезло до конца постановки. Отнести эту роль к удачам выдающейся оперной актрисы нет, увы, никаких оснований.

Джонатан Тетельман — чилиец, в младенчестве усыновлённый американской семьёй, тенор традиционного склада с высокими гонорарами и большими амбициями — пошел другим путем. Казалось, он безоглядно поверил во все предлагаемые музыкой и либретто (не режиссером) обстоятельства и слился с Хосе. И в итоге единственный из актеров «взлетел» в спектакле.

Партию Тореро, еще одного яркого персонажа спектакля, исполнял опытный итальянский тенор Давиде Лучано. В этот раз Эскамильо — революционный лидер, любовь и защитник всех обделенных в Севилье. Лучано пел ровно, но ни вокально, ни актерски не вышел за рамки среднего профессионального исполнения.

В спектакле было несколько важных для режиссера образов, которые были задуманы, чтобы сделать постановку смелой, радикальной, новой и в идеале искупить огрехи, связанные с неумением использовать приемы драматической режиссуры и масштаба сцены.

Сквозь все действие спектакля проходит безмолвный образ матери Хосе. Это крупная благообразная седая очень взрослая женщина. По сути, она противостоит Кармен в битве за Хосе. Во втором акте, когда Кармен принуждает героя дезертировать и вступить в банду контрабандистов, мать молча пытается взять Хосе за руку и удержать его от пагубного шага. Ведь Хосе все же не настоящий революционер, а, как говорили в СССР про таких героев, мелкобуржуазный собственник, желающий владеть Кармен.

Контрабандисты в этой постановке перевозят по горам не товары, а мигрантов, которые пытаются пробраться в Европу. Мать Хосе эту старую равнодушную Европу олицетворяет. Острую неприязнь она вызывает, когда в таверну, где собираются контрабандисты, приходит капитан Цунига (Матиас Винкхлер), начальник Хосе. Между ними вспыхивает драка из ревности.

В этой сцене задействованы контрабандисты-танцовщики Peeping Tom. Один из них в порыве чувств по Чарли Чаплину швыряет слуге режима кремовым тортом в морду. И Матиасу Винкхлеру, который и так исполнят не блестяще, приходится петь сквозь крем. Затем его убивают. В этот драматический момент мать Хосе подходит и пробует крем с лица убитого, а затем спокойно садится за стол есть остатки торта, забыв и о сыне, и обо всем другом.

Метафора прямая, зубодробительная и вполне подошла бы для советского кинематографа 1930-х, например, «Юности Максима». Метафора в отличие от характеров героев, имеет развитие. В конце третьего действия, когда Хосе отказывается уйти с Микаэлой, которая пришла сообщить ему, что мать умерла, а Кармен, уже влюбленная в Эскамильо, гонит его из банды, сцену занимают мигранты. Хосе раздавлен: он уже не может без прекрасной комиссарши Кармен. И вдруг в толпе появляется абсолютно голая мать Хосе. Она трясется, дрожит всеми складками тела на острых камнях. И через несколько мучительных минут, к облегчению зрителей, умирает. Ее закапывают и поют прощальный гимн на испанском — не из партитуры Бизе.

Это выглядело настолько мучительно-неуместно, что вызывало желание закрыть глаза и умолять: «Не надо!» . Но в этом, вероятно, и есть оптика балетного режиссера. Поэтому пришел — закрой глаза и слушай.

А дальше происходит революция. К третьему акту, там, где по либретто — праздник и бой быков в Севилье, сцена становится закатно-красной. Все участники шествия — от детского хора до подруг Кармен и работников фабрики — одеваются в пурпур. Реет багряный флаг. Возглавляет процессию революционный лидер Эскамильо. Общую радость не омрачает нагнетаемое ожидание гибели Кармен. Все это выглядит очень по-советски в худшем смысле этого слова..

Подобные моменты были и во втором акте. Пока ведомые контрабандистами-активистами беженцы ходят по острым горным склонам, режиссер Карризо просто останавливает музыку и вставляет пластический этюд: артисты Peeeping Tom опускаются на четвереньки и изображают рогатых оленей, которые пасутся на склонах этих черных гор и пьют воду из бассейнчика. В тишине кто-то из беженцев  в поисках пропитания хочет выстрелить в животное, но отказывается из соображений морали. Тут прибегает мелкобуржуазный Хосе и Кармен приходится защищать оленя собой, встав под выстрел. Становится ясно — любви не будет. Как не будет у Кармен красного платья. 

Подобный примитивизм в образах вновь проявляется в спектакле чуть позже. Навстречу мигрантам выносят образ Богородицы, за которым они следуют, надеясь, что молитва принесет им утешение. А за ними с неоновым нимбом и в одной набедренной повязке, разрезая связанные ноги, бежит сам Иисус, но догнать не может. Внизу, на авансцене, он видит стоящую, словно солдат на посту, Микаэлу, которая как раз просит бога о помощи. Он делает движение навстречу, но по трагической случайности их руки не встречаются. После этого Иисус ползет к бассейну и топится. 

В итоге  — грандиозная по масштабу постановка. Отличная в целом музыкальную часть. И очень левая, наивная до пошлости режиссура, которая не удивляет и не трогает. И уж точно не может поразить своей левацклй смелостью выходцев, например,  из Советского Союза,  где «Бог умирал и умирает » десятилетиями сотни раз. Да вряд ли она поражает и европейских потребителей, стучащих бриллиантами во время оваций.

Поэтому назвать хедлайнера последнего сезона Маркуса Хинтерхойзера (по слухам, новым интендантом фестиваля станет оперный режиссер Барри Коски, который поставил в этом году в Зальцбурге не самое удачное «Путешествие в Реймс») успехом, к сожалению, невозможно. Но символом того, что целая эпоха подошла к концу и надо учиться жить по-новому, эта «Кармен» стала. На горизонте — новые надежды, новые страхи, новые эмоции и решения. 

Мнение редакции может не совпадать с точкой зрения автора