275 тыс. человек числятся пропавшими без вести за время российско-украинского конфликта с обеих сторон — таковы самые свежие данные Международного Комитета Красного Креста. Некоторые из них могут находиться в плену, но информация об этом не всегда доходит до близких. Спецкорреспондент “Ъ” Александр Черных поговорил с мамой попавшего в плен солдата, сотрудниками Красного Креста и волонтером-поисковиком о том, куда нужно обращаться семьям пропавших без вести — и на что им можно надеяться.

Утром 6 августа 2024 года жительница Тюмени Елена проснулась, взяла телефон и увидела СМС от сына, проходящего срочную службу «где-то в Курской области». «Он очень трогательно поздравил меня с днем рождения. Но написал уж слишком много теплых слов, меня это даже насторожило,— вспоминает она в разговоре с “Ъ”.— Я тоже написала ему, но ответа почему-то не было. Звонила ему весь день — телефон был вне зоны доступа. Стало совсем тревожно. А на следующий день мы прочитали про вторжение ВСУ в Курскую область. Телефон сына так и не отвечал. Конечно, у меня началась паника».

Первым делом Елена поехала в военкомат. «Там об этой ситуации от меня и узнали, все в шоке были. Убеждали, что срочники никак не могут оказаться в зоне боевых действий,— рассказывает она.— Я вышла на начальника военкомата, написала заявление, что требую связаться с частью и предоставить информацию о сыне. Но было понятно, что надо делать что-то еще». Женщина съездила в военную прокуратуру, где ее тоже попросили написать заявление. Сотрудник взял эту бумагу, сказал подождать и вышел. Елена просидела в здании четыре часа, «психанула и ушла, потому что человек так и не вернулся». А в отделении фонда «Защитники Отечества» ей в тот момент просто не поверили, вспоминает она: «Такое было отношение, что пришла какая-то ненормальная, отвлекает от работы, требует найти срочников на СВО. Ну, потом я пришла второй раз — к тому времени про вторжение все было понятно, меня уже нормально приняли».

В следующие дни она обратилась во все государственные инстанции, какие только вспомнила: «У меня целая папка была с копиями обращений и ответами». Среди прочего Елена позвонила на горячую линию Международного Комитета Красного Креста (МККК) и оставила там заявку на розыск сына. Параллельно она установила Telegram и открыла новый для себя мир — многочисленные чаты матерей и жен военных, где женщины пытались узнать хоть что-то о судьбе своих сыновей и мужей.

«Там море было таких закрытых групп, где обменивались информацией, выкладывали украинские ролики с пленными. Я постоянно сидела в этих чатах, смотрела все видео. Обзванивала курские морги, больницы, куда могли доставить раненых,— везде был ответ "у нас вашего сына нет",— рассказывает Елена.— И столько получила "левых" сообщений за это время — чего там только не было. Фото моего сына, которые я отсылала в родительские чаты, потом выкладывали в разные украинские каналы и писали, что он убит. У других родителей якобы украинские военные требовали деньги за информацию об их сыновьях. Представьте наше состояние в те дни…»

К сожалению, это типичная ситуация, говорит пресс-секретарь МККК Галина Бальзамова: «Родственники пропавших без вести военных или мирных жителей часто растеряны и не понимают, что им делать. Они стучатся во все двери, пытаются получить хоть какую-то информацию — и зачастую становятся жертвами мошенников. Поэтому нужно стараться, насколько возможно, сохранять спокойствие — и обращаться только в государственные ведомства и надежные организации».

Если военнослужащий перестал выходить на связь, то первым делом нужно прийти в любой военкомат. Оттуда запрос уйдет в Главный координационный центр Минобороны, который отвечает за розыск пропавших бойцов. Также заявку на розыск примут в региональном филиале государственного фонда «Защитники Отечества». Впрочем, как в случае Елены, военное ведомство может быть не в курсе произошедшего. И даже непосредственный командир не всегда может дать ответ семье своего бойца. «Родственники упираются в замполита части, который и рад бы помочь, но просто не имеет информации. Послали группу на боевое задание, она не вернулась,— говорит руководитель волонтерской инициативы "БЧ 3" Николай Гаврилов.— Ко многим локациям сейчас просто не добраться ногами. Опять же, люди, которые представляют государство,— они очень разные. Есть подразделения, которые очень бережно относятся к пропавшим сослуживцам, пытаются вытащить их тела — и бывает, что сами при этом гибнут. А есть такие, где о человеке забывают мгновенно. "Птичкой" слетали, посмотрели — вроде никого не нашли. И все».

Пропавший без вести боец может на самом деле находиться в плену. И согласно Женевским конвенциям 1949 года, обе стороны вооруженного международного конфликта должны нести ответственность за жизнь и здоровье удерживаемых ими военнопленных. Ситуация осложняется тем, что воюющие государства могут не иметь или не хотеть каналов прямой связи друг с другом. Поэтому конвенции требуют от каждой страны—участницы конфликта создать отдельную структуру — национальное информационное бюро. Там составляют списки пленных солдат противника и собирают данные о найденных на поле боя телах. Затем бюро должны отправлять эти данные нейтральному посреднику — в Центральное агентство МККК в Женеве. Еще в каждой воюющей стране открывается региональная делегация МККК, куда могут обратиться семьи пропавших без вести военных. Эти заявки также направляются в Женеву, где их сопоставляют со списками, полученными от национальных бюро. Если человек обнаруживается в этих списках, то делегация Красного Креста связывается с его семьей.

«Россия и Украина выполнили все эти требования конвенций, так что схема сейчас действительно работает. А это большая редкость»,— говорит “Ъ” заместитель координатора по предоставлению защиты населению МККК Вильгельм Одд. Он уже 25 лет занимается поиском пропавших на войне людей — по всему миру, от Сьерра-Леоне до Афганистана. Но российско-украинский конфликт лишь второй в его практике, когда стороны реально открывали национальные бюро и передавали списки нейтральному посреднику (первым было вторжение США и их союзников в Ирак в 2003 году). «Дело в том, что большинство вооруженных конфликтов сейчас не являются международными»,— объясняет его коллега, делегат МККК по вопросам восстановления семейных связей Полин Эскарон, которая искала людей в Конго, Ираке, Газе и на Западном берегу реки Иордан. В подобных конфликтах правительственные силы воюют не с другими государствами, а с крупными вооруженными группами — либо различные парамилитарные группировки сражаются между собой. Поэтому никто не создает национальные бюро, и Красному Кресту гораздо сложнее получать информацию о пленных.

Родственники пропавших российских военных могут обратиться в московскую делегацию МККК сразу после потери связи с близким человеком. «Не нужно получать никаких справок, не требуется ничьих разрешений. МККК ведет поиск пропавших людей совершенно легально, с согласия и при полном одобрении правительства России»,— подчеркивает Вильгельм Одд. Подать заявку могут родственники первой степени — супруга, родители, дети и так далее. «Но в этом вопросе мы проявляем определенную гибкость,— добавляет господин Одд.— Потому что бывают ситуации, когда у человека вообще нет близких родственников, а есть, скажем, только двоюродная тетя. Разумеется, мы пойдем навстречу и примем ее заявку в работу».

Термин «военные» понимается МККК максимально широко: речь идет о любых комбатантах, включая сотрудников силовых структур, бойцов ЧВК и добровольческих формирований. Также нет никаких ограничений, связанных с гражданством пропавшего человека,— если он воевал с российской стороны, то МККК будет искать его в украинских списках и сообщит о результатах его родным в любую страну мира. Тот же самый подход работает и с другой стороны линии фронта.

Подать заявку в Красный Крест можно разными способами: заполнить онлайн-форму на сайте МККК, позвонить на горячую линию, отправить электронное или бумажное письмо, а также связаться через официальное сообщество «ВКонтакте». Наконец, можно прийти в московский офис организации и заполнить анкету от руки. В среднем российская делегация МККК получает за месяц «тысячи» таких заявок, говорит Галина Бальзамова.

Если человек не нашелся в женевской базе, то сотрудники МККК через некоторое время связываются с его близкими по телефону или почте. Они запрашивают дополнительные подробности о пропавшем — например, дату и место, откуда он в последний раз выходил на связь, а также имена и позывные близких ему сослуживцев. «Эта информация помогает расширить поиски,— объясняет Вильгельм Одд.— Например, мать солдата говорит: "Мне сказали, что он ушел на задание с таким-то и таким". Мы смотрим по базе и видим, что эти люди находятся в лагере военнопленных, значит, есть большой шанс, что от них можно узнать о судьбе ее сына».

В беседе с “Ъ” Елена из Тюмени довольно резко отметила, что после звонка на горячую линию МККК с ней никто не связался — как будто заявка «ушла в пустоту». «Мы понимаем, что семьи пропавших без вести иногда бывают разочарованы темпами нашей работы,— комментирует эту ситуацию господин Одд.— Действительно, мы не перезваниваем семьям, если у нас нет никаких новостей или дополнительных вопросов. Нам просто не с чем звонить. Но это не значит, что мы не работаем над их кейсом». Он добавляет, что списки национальных бюро обновляются не так быстро, как хотелось бы, и передача информации из Москвы и Киева в Женеву занимает достаточно долгое время. «Конечно, наше молчание может вызвать у семей тревогу и недовольство,— признает господин Одд.— К сожалению, сейчас у нас не так много сотрудников — и сотни тысяч незакрытых дел».

Женевские конвенции дают МККК еще одно важное право — посещать лагеря военнопленных. Причем организация даже может повлиять на условия их содержания. «Мировая практика показывает: некоторые нехорошие ситуации не всегда возникают потому, что пленным специально хотят навредить,— говорит Галина Бальзамова.— Если в стране идет вооруженный конфликт, то каких-то вещей может не хватать и для собственного населения. Думать про нужды чужих пленных, понятно, будут далеко не в первую очередь. Здесь Красный Крест может чем-то помочь: доставить продукты, теплые вещи, даже отремонтировать помещения».

Но главная задача этих посещений — восстановление семейных связей. Для этого делегаты МККК могут напрямую пообщаться с пленными. «Бывает, что благодаря именно этим посещениям семьи узнают, что пропавший человек находится в плену. Потому что наш делегат поговорил с ним раньше, чем база данных обновилась,— рассказывает Вильгельм Одд.— Также из разговоров с пленными мы можем узнать о судьбах других людей и передаем их семьям эту информацию». В Красном Кресте признают, что в рамках российско-украинского конфликта столкнулись с набольшими трудностями именно по вопросу посещения пленных — и «постоянно ведут с властями обеих стран диалог на эту тему».

Еще пленные имеют право на переписку с родными, но только на личные темы (администрация лагеря имеет право читать такие письма и может подвергнуть их цензуре). Делегаты МККК собирают эти послания, сканируют и в электронном виде отправляют в Женеву. Оттуда их передают в региональный офис МККК, где сотрудники связываются с семьями и пересылают им сканы. Затем родственники могут по такой же цепочке отправить ответ. К сентябрю 2026 года МККК передал более чем 36,1 тыс. сообщений между военнопленными и их семьями в России и Украине.

Еще в самом начале поисков сына Елена увидела в одном из Telegram-чатов ссылку на канал, позиционирующий себя как украинский проект для связи с российскими военнопленными. Авторы канала предлагали отправить им в чат-бот довольно подробную информацию о пропавшем человеке — включая фотографию, номер части и даже размер обуви. «Тогда все родители хватались за любую соломинку, вот и эту заявку от отчаяния заполнили,— говорит женщина.— Бот молчал, все про него забыли, но потом я вдруг получила сообщение: "Ваш сын находится в статусе военнопленного на территории Украины". К тому времени никакого доверия ни к чему уже не было. Но все-таки появилась надежда, что сын жив!»

Минобороны настоятельно не рекомендует передавать никакие персональные данные неизвестным лицам — и Красный Крест полностью согласен с ведомством. Проблема мошенничества в этом вопросе «приобрела просто неимоверные масштабы», говорит госпожа Бальзамова: «Люди надеются узнать хоть что-то о своем родном человеке. Многие семьи публикуют в соцсетях и чатах личные данные пропавшего, его фотографии, описание, иногда даже сканы документов. Естественно, мошенники вовсю этим пользуются — звонят и предлагают какую-то дополнительную информацию за деньги. Или начинают угрожать: "Он у нас, срочно переведите деньги на карточку, или мы его убьем". Могут взять фотографии, которые опубликовала семья, и с помощью ИИ сделать фейковые снимки и видео. Мошенники могут даже "передать трубку" тому, кого ищут. Близкие находятся в таком нервном напряжении, что не обратят внимания на другой голос. Психологически очень тяжело сказать таким мошенникам "нет" — людям кажется, что они совершат предательство по отношению к пропавшему, если не заплатят».

Некоторые семьи обращаются к гадалкам, разнообразным «ясновидящим» — и те вытягивают из уязвимых людей последние деньги. «Первым делом эти гадалки смотрят в интернете, нет ли там информации о пропавшем. Видят данные, которые ранее выложила семья, и используют их как доказательство своих сверхъестественных способностей,— рассказывает госпожа Бальзамова.— Это тоже огромная проблема. Многие люди верят в такие вещи вопреки всякой логике — потому что гадалки дают им надежду».

МККК регулярно публикует в соцсетях предупреждения о новых способах мошенничества. «Доходит уже до того, что некоторые семьи не верят, когда им звонят наши сотрудники, хотя на экране высвечивается, что звонок от Красного Креста. Люди кладут трубку и сами нам перезванивают,— говорит госпожа Бальзамова.— И лучше поступить так, чем быть обманутым».

Надежда Елены окрепла, когда она увидела украинский видеоролик — интервью с пленным российским срочником «прямо из той части, где служил мой сын». А в конце августа раздался звонок с незнакомого номера. Она взяла трубку — и услышала голос сына: «Мама, я жив, через два дня буду в Москве. Приезжай».

Елена сразу написала в родительский чат. «Откликнулись две наши мамочки тюменские, обе из деревень — им тоже позвонили сыновья. Мы все срочно купили ближайшие билеты, неважно уже по какой цене. Купили всякое мыльно-рыльное для детей,— вспоминает она.— Уже в Москве перед встречей накупили им еды — шаурму, бургеры всякие, картошку фри. Они все оголодавшие были, конечно». На встречу отвели полтора часа, а потом ребят отправили обратно в часть, говорит женщина, дослуживать «срочку». Сын Елены возвратился домой в декабре. Говорить с журналистами про плен он не хочет. «Вообще он нормально себя чувствует, ничего такого,— делится женщина.— А другой парень, который с ним в плен попал, психологически очень плох. Его мама мне говорила, что он во время вторжения всяких ужасов насмотрелся — и психика этого просто не выдержала».

Интересно, что в августе 2026 года Елене стали названивать неизвестные, представляющиеся сотрудниками тюменского военкомата,— они требовать готовить сына к скорой мобилизации. Но в военкомате женщину заверили, что ей от них никто не звонил. Возможно, это как раз последствия использования украинского чат-бота.

Возвращением военнопленных занимается аппарат уполномоченного по правам человека — тогда омбудсменом была Татьяна Москалькова, сейчас эту должность занимает Яна Лантратова. Конечно, массовый плен молодых солдат-срочников был экстраординарной ситуацией для обеих стран, поэтому переговоры об их обмене прошли довольно быстро. В случае с «обычными» военными эта работа идет намного дольше; ее детали публично не раскрываются сторонами. В любом случае родственникам военнопленных стоит обратиться в аппарат уполномоченного, чтобы попробовать ускорить этот процесс.

Международные конвенции обязывают после окончания вооруженного конфликта провести обмен в формате «всех на всех». «Конечно, это не происходит в день прекращения боевых действий,— подчеркивает Вильгельм Одд.— Перемещение такого количества людей — это определенный процесс, который нужно организовать, нужно заключить отдельные договоренности. И пока этого не произошло, Международный Комитет Красного Креста продолжит заботиться об этих пленных. То есть посещения, обмены письмами и все остальное будет продолжаться столько, сколько нужно».

Поиском гражданских лиц, пропавших в зоне боевых действий, занимается Служба восстановления семейных связей Российского Красного Креста (РКК). С ней также можно связаться через сайт организации, по горячей линии или электронной почте. «Чем больше информации предоставляет нам заявитель, тем эффективнее может быть поиск,— говорит исполнительный директор РКК Мария Мухина.— В первую очередь необходимы фамилия, имя и отчество разыскиваемого человека, дата рождения, адрес проживания, последнее известное местонахождение, фотография. В зависимости от ситуации наши специалисты могут запросить дополнительные сведения». После вторжения ВСУ в Курскую область Служба восстановления семейных связей приняла 8601 обращение о пропавших гражданских и установила судьбу 3100 человек.

Александр Черных