Об этом дипломате историки уже писали¹. Но только сейчас рассекреченные документы позволили с большей точностью выяснить его роль в событиях.

Георгий Александрович родился в 1897 году в Киеве, в казачьей дворянской семье. Окончил гимназию в Новочеркасске, с 1915 года учился на романо-германском отделении историко-филологического факультета Московского университета. Вступив в марте 1918-го в партию большевиков, он стал редактором владикавказской газеты "Коммунист", а в ноябре 1920-го, по предложению С. М. Кирова, возглавил информационное бюро РСФСР в Тифлисе. В 1922-1923 годах был заведующим бюро (затем - отделом) печати полпредства РСФСР в Турции, а с марта 1925-го - завбюро печати полпредства СССР в Японии. Как истинный пролеткультовец, Астахов нещадно громил "буржуазную" литературу, включая Пушкина и Чехова; дружил со своим земляком Михаилом Шолоховым.

И стать бы нашему герою литературоведом, но партия, которой он был искренне предан, распорядилась по-другому. Астахов переключился на дипломатический фронт. В 1924-1925 годах он референт полпредства СССР в Германии, в 1925-1928-м - 1-й секретарь полпредства в Японии, в 1928-1929-м - ответственный референт отдела Дальнего Востока Наркомата иностранных дел. 1 августа 1928 года командированному в Йемен Астахову удалось заключить первый договор между СССР и арабской страной. В 1930-1933 годах он советник полпредства в Турции, а в 1934-1935-м - в Великобритании. В 1935-м-1936-м - уполномоченный НКИД СССР в Закавказской Федерации (ЗСФСР), а в 1936-1937-м - заведующий отделом печати Наркоминдела. Несмотря на загруженность, Астахов не бросал и журналистику. Часто печатался (под псевдонимами Г. Гастов, Г. Анкарин и Ю. Тишанский), опубликовал четыре книги, в 1929-1930 годах был заместителем заведующего иностранного отдела газеты "Известия".

Наконец, в 1937 году, по инициативе наркома иностранных дел Максима Максимовича Литвинова, Астахов начал работать в Германии (сначала советником, потом первым секретарём посольства и, наконец, полпредом). В течение двух лет он оставался в тени: советско-германские отношения оставляли желать лучшего. Но наступил 1939-й, и судьба нашего героя кардинально изменилась. Об этом нам говорят дневники советника - строгие, краткие заметки о повседневной дипломатической рутине. Благодаря ним мы узнаём подробности важнейших событий, к которым Георгий Александрович оказался невольно причастен. Выдержки из этих записей содержатся в работах Л. А. Безыменского, В. Э. Молодякова и В. А. Шенталинского².

5 мая 1939 года полпред Астахов был принят начальником отдела торговой политики в Восточной Европе немецкого МИДа К. Шнурре. Сообщая своему начальству о состоявшемся разговоре, немец обратил внимание на желание Астахова и стоявшего за его спиной советского правительства "создать для немецкой стороны впечатление о наступившем или наступающем улучшении двусторонних отношений". "Астахов подробно объяснил, что в вопросах международной политики у Германии и Советской России нет серьёзных противоречий и поэтому нет никаких причин для трений между двумя странами"³. В донесении полпреда инициатива разговора приписывается немцу, но, так или иначе, первый серьёзный зондаж получил продолжение. 9 мая у Астахова состоялась встреча с заместителем заведующего отделом печати МИД Германии Б. Штуммом. Намекая на необходимость нормализации отношений, Штумм указал на характерные изменения в интонации германской печати. В письме первому заместителю наркома иностранных дел Владимиру Петровичу Потёмкину Астахов отметил, что придавать им большое практическое значение нельзя, что это не выходит за пределы временного тактического манёвра" и носит "исключительно поверхностный, ни к чему не обязывающий характер". Однако всё-таки запросил разрешения вступить в игру⁴.

Новый наркоминдел Вячеслав Михайлович Молотов не возражал. От советской разведки уже поступили первые сведения о подготовке немцев к нападению на Польшу. 11 апреля Гитлер подписал "Директиву о единой подготовке вооружённых сил к войне на 1939-1940 гг." и в тот же день утвердил план польской кампании (директиву "Вайс"). Последним сроком её начала назначалось 1 сентября 1939 года⁵. Намеченная акция требовала от германской дипломатии добиться нейтралитета СССР, и Берлин взялся за серьёзную обработку Москвы.

Пробный контакт состоялся по инициативе немецкой стороны уже 7 апреля. В тот день советник германского внешнеполитического ведомства П. Клейст и представитель немецкого концерна "Вольф" Ф. Чунке по поручению министра иностранных дел Й. фон Риббентропа встретились с Астаховым - тогда ещё первым секретарём советского посольства в Германии. Советский вариант записи беседы не сохранился, а согласно немецкому, Астахов принял предложение обсудить перспективы улучшения двусторонних экономических отношений с полпредом в Берлине Алексеем Фёдоровичем Мерекаловым. Последний согласился встретиться с германскими дипломатами⁶; встреча состоялась 17 апреля. Советская запись разговора опять не обнаружена, есть лишь телеграмма Мерекалова, в которой тот информировал о желании Берлина "как можно скорее улучшить двусторонние экономические отношения"⁷. Содержание телеграммы расходится с немецкой записью беседы, согласно которой, советский дипломат "первым заявил" о желательности улучшения не экономических, а политических отношений⁸. Несмотря на разночтения, сближение сторон получило первый толчок.

Дальнейший ход событий позволяет утверждать, что Сталин и его окружение начали обсуждать возможность постепенного улучшения советско-германских отношений. В пользу этого свидетельствует решение о замене наркоминдела Литвинова Молотовым⁹, осуществлённое 3 мая. Изменения, предпринятые в НКИД, не ускользнули от внимания немцев, тем более что вместо Мерекалова в начале мая полпредом был назначен его ближайший помощник Астахов. Мерекалов лишь недавно и поспешно переквалифицировался из инженера-хладобойщика, выпускника химико-технологического института в дипломаты; медлительный и безынициативный, он не годился для длительных доверительных разговоров. Другое дело образованный, знавший языки Астахов…

15 мая у нового посла состоялась вторая встреча со Шнурре. Немец задал вопрос, касавшийся улучшения германо-советских отношений. Согласно докладной записке Шнурре, "посол подробно объяснил, что у сторон нет каких-либо серьёзных причин, мешающих укреплению политических взаимоотношений"¹⁰. Немецкий вариант беседы расходится с советской записью. Согласно донесению Астахова, он "больше слушал, чем говорил", и не произносил слов о готовности Москвы к широкому диалогу - к чему его "настойчиво" призывал Шнурре¹¹.

30 мая гитлеровцы повторили зондаж. Статс-секретарь германского МИДа Э. Вайцзеккер повёл беседу по привычному сценарию - от текущих вопросов к случайному зондажу "не по протоколу", а "по личному мнению". Старый опытный дипломат сравнил немецкую внешнюю политику с "лавкой", где советскому правительству предлагался широкий выбор товаров - от нормализации политических отношений до непримиримого антагонизма. "Выбор здесь всецело зависит от советской стороны, германское руководство готово к дальнейшим шагам по пути нормализации и наоборот"¹². Астахов заявил, что "инициатива по улучшению отношений должна исходить от германского правительства", но оговорил, что это его личное мнение, а не указания Кремля. Сказал он правду. В Москве немецкие предложения встретили с недоверием, поскольку Берлин умолчал об условиях сближения.

14 июня Астахов побывал в гостях у болгарского дипломата П. Драганова. По замечанию советского полпреда, тот был "значительно более откровенным апологетом немецкой линии, чем раньше". Выполняя поручение берлинских коллег, болгарин пожелал советской стороне "скорейшего улучшения" отношений с рейхом. Он утверждал, что немецкое правительство "пойдёт на самые широкие уступки при обмене мнениями"¹³. Но в каких вопросах и на каких условиях, умолчал. Между тем в беседе с немецкими дипломатами Драганов настойчиво утверждал, что русский посол сам выразил "готовность своего правительства пойти на поэтапное улучшение двусторонних отношений" и при этом "настойчиво спрашивал, как в рейхсканцелярии мыслят себе оживление контактов"¹⁴. В записи Астахова нет ничего подобного. Кому верить? Молотов предписывал послу "придерживаться предельной осторожности, осторожности и ещё раз осторожности"¹⁵. Полпред, однако, понимал, что в Кремле не намерены ограничиваться полунамёками. Полученные инструкции убеждали его в готовности Москвы "торговаться" с нацистским руководством по балтийскому и балканскому вопросам. Поэтому он мог взять на себя смелость заикнуться о желании своего начальства добиться сближения, но записей беседы не вести. Тогда в случае неудачи от инициативы переговоров можно будет с лёгкостью откреститься: не поднимал, не касался, не говорил…

26 июля немецкая сторона предложила уже перейти к обсуждению препятствующих взаимопониманию вопросов¹⁶. В берлинском ресторане "Эвест" состоялся дружеский ужин, и за бокалом старого рейнского вина Шнурре снова и снова спрашивал Астахова: "Скажите, каких доказательств вы хотите? Мы готовы на деле доказать возможность договориться по любым вопросам". Советский дипломат уклонился от пространных рассуждений. Он прямо спросил о Польше, Румынии и Прибалтике как возможных направлениях германской экспансии и, уже более осторожно, о том, какую роль в решении их судьбы немцы отводят советской стороне¹⁷.

От прямого ответа на этот вопрос Шнурре уклонился, но беседа продолжилась, и в тот же день (по немецким данным, по советским записям - 27 июля) Москва в телеграмме Астахову высказалась за кардинальное улучшение отношений с Германией, пожелав выяснить её предложения "поподробнее"¹⁸. 27-го партнёры оговаривали условия для проведения широких переговоров. Шнурре пытался убедить Астахова в том, что Германия не представляет для СССР угрозы: "Мы согласны предложить германо-русское понимание по всем взаимным интересам, благодаря которому обе страны получат значительную выгоду". Не удовлетворившись расплывчатыми обещаниями, Москва напрямую поставила вопрос о Прибалтике: "Мы считаем, что без обеспечения безопасности северо-западных границ СССР путём решительного противодействия договаривающихся сторон прямому или косвенному нападению агрессора на Эстонию, Латвию или Финляндию невозможно будет удовлетворить общественное мнение советского народа, и дело здесь не в технических формулировках, а в том, чтобы договориться по существу этого вопроса, после чего нетрудно будет найти удобную всем формулу сближения"¹⁹.

Но и на этот раз она не была найдена. 28 июля Молотов инструктировал Астахова: "Между Советским Союзом и Германией, конечно, при улучшении экономических отношений могут улучшиться и политические. Но только немцы могут сказать, в чём конкретно должно выразиться это улучшение. Если теперь немцы искренне меняют вехи и действительно хотят улучшить политические отношения, то они обязаны сказать нам, как они конкретно представляют себе это улучшение"²⁰. 29-го Астахов снова, в течение трёх часов, беседовал со Шнурре. Отвечая на вопросы советского посла, тот повторил, что Германия готова обсудить перспективы самого широкого сближения. От имени своего правительства он заявил о готовности приняться за обсуждение балтийской проблемы на "компромиссной основе"²¹. На какой именно - умолчал. Промолчала и советская сторона; Молотов рекомендовал Астахову объяснить немцам, что "с улучшением экономических отношений могут улучшиться и политические"²².

2 августа германское правительство повторило, что оно согласно "обсудить любой вопрос, в т. ч. балканский и балтийский"²³. В этот день с Астаховым беседовал сам Риббентроп. Согласно советской записи беседы, он "настойчиво утверждал о том, что для улучшения двусторонних отношений настал тот самый момент, которого так сильно ждали стороны в течение многих предыдущих месяцев"²⁴. Астахов спросил: "В каких именно формах мыслит германское правительство улучшение отношений и имеет ли оно какие-либо конкретные предложения на этот счёт?" Риббентроп ответил, что, "прежде чем говорить о чём-либо конкретном и предъявлять конкретные предложения, он хотел бы знать, желает ли советское правительство проводить какие-либо разговоры на эту тему. Если советское правительство проявляет к этому интерес и считает подобные разговоры желательными, тогда можно подумать и о конкретных действиях".

Советская запись беседы ненамного расходится с немецким вариантом. В последнем Риббентроп отчитывался: "Я вёл разговор, не высказывая никакой спешки. Астахов, казалось, был заинтересован, несколько раз пытался повернуть беседу в сторону конкретных вопросов, вследствие чего я дал ему понять, что я буду готов к уточнениям сразу же после того, как только его правительство уведомит нас о том, что оно желает с нами новых отношений. Если советское правительство проявляет к этому интерес и считает подобные разговоры желательными, то можно подумать и о конкретных действиях, которые следует осуществить. Для решения назревших вопросов министр от имени фюрера высказался за оформление любого удобного русской стороне соглашения".

3 августа Астахов вновь разговаривал со Шнурре. Тот кратко повторил ему основные пункты предыдущей беседы. Согласно немецкой записи беседы, Астахов заверил Шнурре, что "нет никаких причин для волнений, советская сторона готова обсудить с немцами все интересующие их вопросы, в т. ч. и по польской проблеме, но только не следует спешить"²⁵. Астахов вёл беседу, не имея инструкций, но отдадим должное его дипломатическому чутью: сразу по завершении разговора он получил телеграмму своего правительства с предписанием уведомить нацистскую верхушку, что советская сторона согласна на оформление секретного протокола и в первую очередь по балтийской проблеме. Правда, о том, как этот вопрос должен выглядеть на бумаге, опять-таки должно было подумать гитлеровское правительство²⁶. Так впервые прямо прозвучала мысль об оформлении секретного протокола - и прозвучала она из уст советского руководства.

Прошло три дня, и германское руководство согласилось при подписании кредитного соглашения оформить "коммюнике или секретный протокол, где было бы обозначено обоюдное желание сторон улучшить свои политические отношения". Астахов проявил интерес к такой идее, но его начальство решительно от неё отказалось: "Считаем неподходящим при подписании торгового соглашения предложение о секретном протоколе. Неудобно говорить во введении к договору, имеющему кредитный, торговый характер, что торгово-кредитный договор заключён в целях улучшения политических отношений. Это нелогично, и, кроме того, это означало бы неуместное и непонятное забегание вперёд"²⁷. Москва не отказалась от секретного протокола, но хотела услышать об условиях его подписания от германского правительства…

8 августа состоялась очередная беседа Астахова с Риббентропом. Министр повторил согласие фюрера подписать секретный протокол и указал на готовность договориться с СССР по всем вопросам относительно территорий "на всём протяжении от Чёрного моря до Балтийского". Однако, прежде чем перейти к проблемам германо-советского сближения, заявил Риббентроп, "германское правительство хотело бы получить гарантии того, что намерения второй стороны серьёзны". Он дал Астахову понять, что "будет готов к уточнениям сразу же, как только Москва официально уведомит Берлин о том, что она тоже готова к улучшению двусторонних отношений"²⁸.

Сообщая об этом разговоре, Астахов отметил, что "немцы были бы не против вовлечь нас в разговоры более далеко идущего порядка. Немцы желают создать у нас впечатление, что готовы были бы объявить свою незаинтересованность (по крайней мере, политическую) к судьбе прибалтов (кроме Литвы), Бессарабии, русской Польши (с изменениями в пользу немцев) и отмежеваться от аспирации на Украину. За это они желали бы иметь от нас подтверждение нашей незаинтересованности в судьбе Данцига, а также бывш[ей] германской Польши (быть может, с прибавкой до линии Варты или даже Вислы) и (в порядке дискуссии) Галиции". Астахов полагал, что "готовность немцев к далеко идущим переговорам необходимо учитывать и, быть может, её следовало бы несколько подогревать, чтобы сохранять в своих руках "козырь", которым можно было бы при необходимости воспользоваться. С этой точки зрения было бы, быть может, не лишним сказать немецким властям что-либо, поставить им ряд каких-либо вопросов, чтобы не упускать ниточку, которая при осторожном обращении с нею нам пригодится при достижении с немцами компромисса"²⁹. Предложения полпреда были услышаны.

11 августа в Кремле было принято решение вступить в прямые переговоры с Берлином³⁰. Молотов подтвердил заинтересованность советского правительства в дальнейших "разговорах", но сообщил о "желательности" их организации в Москве³¹. 13-го из рейхсканцелярии пришла ответная телеграмма с советом "не терять времени"³². На следующий день немецкий посол в Москве граф фон Шуленбург получил инструкцию своего правительства, предписывавшую как можно скорее сообщить советскому, что "дорога в новое будущее полностью открыта"³³. На следующий день Риббентроп отправил Шуленбургу сверхсрочное письмо, в котором требовал ускорить переговоры: "Жизненные интересы двух стран прилегают друг к другу, но в столкновениях нет естественной потребности, причины для агрессивного поведения одной страны по отношению к другой отсутствуют. Имперское правительство придерживается того мнения, что между Балтийским и Чёрным морями не существует вопросов, которые не могли бы быть урегулированы к полнейшему удовлетворению обоих государств. Политическое сотрудничество между двумя странами может иметь только единый для всех положительный результат". Свои предложения немцы подкрепили угрозами: "Нет никакого сомнения, что сегодня германо-советские отношения пришли к поворотному пункту своей истории. Решения, которые примут стороны, в течение поколений будут иметь решающее значение для германского и советского народов. От этих решений будет зависеть, придётся ли когда-нибудь двум народам снова, без возникновения действительно непреодолимых обстоятельств, выступить друг против друга с оружием в руках или же снова наступят дружеские отношения. Прежде, когда они были друзьями, это было выгодно обеим странам, и всё стало плохо, когда они стали врагами". Настойчивость немцев превзошла все границы, нацистская верхушка без стеснения напрашивалась в гости. Риббентроп подтвердил готовность Берлина "к общему и быстрому выяснению германо-русских отношений и взаимному урегулированию актуальных вопросов" и заявил о своём намерении прибыть в Москву, начиная с 18 августа "для решения всего комплекса германо-советских вопросов, а если представится возможность, то и для подписания надлежащего договора"³⁴.

15 августа состоялся новый разговор Шуленбурга с Молотовым. Посол передал своё предыдущее заявление. Но Молотова интересовали не красивые формулировки, а конкретные обещания. "Молотов, - докладывал Шуленбург, - с величайшим интересом выслушал моё заявление. Он заявил, что советское правительство тепло приветствует германские намерения улучшить свои отношения с Советским Союзом и теперь, принимая во внимание моё сегодняшнее сообщение, верит в искренность этих намерений… Молотов повторил, что, если моё сегодняшнее сообщение включает в себя идею пакта о ненападении или что-то похожее, вопрос должен быть обсуждён как можно конкретнее, чтобы в случае прибытия имперского министра в советскую столицу вопрос не свёлся к обмену мнениями, а были приняты конкретные решения", в частности, "по балтийскому вопросу"³⁵. "Несмотря на все наши попытки, - отмечал также Шуленбург, - мы так и не смогли выяснить абсолютно точно, каковы же пожелания советской стороны в данном вопросе. Очевидно только лишь то, что совместные гарантии целостности северо-западных границ расходятся с советскими желаниями". Дипломат предложил отказаться от прежней линии поведения в балтийском вопросе и согласиться с советскими требованиями³⁶. Прислушавшись к его мнению, германское правительство согласилось гарантировать присоединение Прибалтики к СССР³⁷.

Однако 17 августа нацистское руководство предложило вернуться к совместному "гарантированию" балтийских границ, для чего следовало оформить секретный протокол (пока только по балтийскому вопросу), причём так, чтобы граница взаимных интересов пролегала по Западной Двине³⁸! Москва согласилась. Раньше мириться с таким половинчатым решением она не собиралась, но промедление угрожало развеять сталинские надежды на участие СССР в перекройке Европы. 16 августа на совещании с высшими офицерами вермахта Гитлер заявил о своём окончательном решении начать войну с Польшей³⁹; тогда же в Восточной Пруссии началась скрытая мобилизация, а 20-го начались мобилизационные приготовления на всей территории рейха. 24-го дивизиям вторжения следовало встать на польской границе, а 26-го ("день Х") должны были начаться боевые действия⁴⁰. Ситуация стремительно обострялась; советская разведка регулярно докладывала о нагнетании обстановки на германо-польской границе.

17 августа в разговоре с Шуленбургом Молотов заявил, что, если в рейхсканцелярии решили изменить свою политику для серьёзного улучшения политических отношений с СССР, то "советское правительство может только приветствовать подобное изменение и, со своей стороны, готово пересмотреть собственную политику в контексте улучшения двусторонних политических отношений, но для этого необходимы серьезные действия", а именно: подписание дополнительного протокола, который стал бы "неотъемлемой составной частью советско-германского пакта о ненападении"⁴¹. 18 августа Риббентроп телеграфировал Шуленбургу о готовности к ведению переговоров в советской столице "с учётом всех русских пожеланий". Каких именно? Министр уже не скрывал, каких: "Мне предоставлено право оформить специальный протокол, регулирующий интересы обеих сторон в тех или иных вопросах внешней политики. Например, в установлении сфер обоюдных интересов в балтийском и балканском регионах". "Подобное урегулирование, представляющееся нам необычайно важным, возможно, однако, лишь во время устной (в записи министра - "приватной". - В. А.) беседы. Настаивайте на быстром осуществлении моей поездки и соответствующим образом противьтесь любым возможным советским возражениям". Шуленбург передал телеграмму по назначению, подтвердив согласие своего правительства незамедлительно обсудить с советскими коллегами "все интересующие их вопросы" и попросив от имени фюрера "ускорить процедуру улучшения двусторонних отношений"⁴².

Дорога к оформлению двустороннего сближения была полностью открыта. За оставшуюся до подписания договора о ненападении неделю стороны лишь пытались добиться наиболее выигрышных для себя моментов в будущем секретном протоколе. В первую очередь это касалось немецкой стороны. Но сделать это ей не удалось. Максимальное преимущество от сближения получило всё же советское руководство. Сейчас многие историки спорят: насколько реальными были достигнутые результаты? Однако они ставят этот вопрос, примериваясь к трагическому для СССР началу Великой Отечественной. Применительно же к ситуации 1939-1941 годов нельзя не признать, что за первые месяцы советско-германского сближения ощутимые выгоды получила всё-таки Москва. Благодаря секретным протоколам вермахт был остановлен перед западными границами Прибалтики, Западной Беларуси и Западной Украины. Плацдарм будущей немецкой агрессии против СССР был отодвинут на 200-250 км к западу. И большую роль в этом сыграл Георгий Астахов.

…Увидеть результаты своей работы дипломату не удалось. 19 августа, на самом пороге подписания секретного протокола, он был отозван в Москву, где неожиданно для себя увидел, что уже никому не нужен. Молотов принял его формально, сослуживцы отвернулись, прежние знакомства разорвались и забылись. В начале сентября 1939 года Астахов был снят с занимаемой должности. Мавр сделал своё дело, мавр должен был уйти. Сильные мира сего не привыкли делить свой триумф с подчинёнными и предпочитают сваливать на них свои неудачи и промахи… 1 декабря 1939 года Георгия Александровича уволили из НКИД по сокращению штатов, а через неделю "трудоустроили" заведующим сектором Кавказа Музея народов СССР. На музейном поприще он, однако, трудился недолго. Его судьба должна была повторить фатум Давида Владимировича Канделаки, "пионера" советско-германского сотрудничества. В начале 1937 года он вышел на президента Рейхсбанка Ялмара Шахта, который предложил по вопросам улучшения двусторонних отношений обратиться через дипломатические каналы. Но ни на кого из первых лиц рейха Канделаки не вышел; дальше зондажа дело не зашло. 11 сентября 1937 года торгпреда арестовали, 20 июля 1938-го приговорили к расстрелу за участие в контрреволюционной террористической организации ("Москва-Центр") и 29-го расстреляли…

27 февраля 1940 года так же пришли и за Георгием Астаховым. Его обвинили в соучастии в "заговоре правых" в НКИД. Признательных показаний Астахов не дал. После страшных, с пытками, допросов в зловещей Сухановской тюрьме (где его допрашивали 25 раз!) в январе 1941 года появилась новая, "утончённая" версия: работа на… польскую разведку⁴³. Жестокие допросы продолжились, но Георгий Александрович по-прежнему отказывался признаваться. 17 января 1941-го он написал письмо Берии (который курировал его переговоры с немцами на последней стадии), прося защиты и помощи. "Мне хотелось бы, - указывал в нём Астахов, - написать тов. Сталину - не для ламентаций и полемики со следствием, но для освещения некоторых моментов своей дипломатической работы (особенно за последний период в Германии). Есть ряд моментов, которые надо зафиксировать даже вне зависимости от вопроса о моём деле". В частности, он упомянул о приёме у Гитлера⁴⁴ - всё ещё неизвестном эпизоде подготовки сближения, эпизоде, свидетельств о котором не осталось. Но успел ли, написал ли?

Астахова приговорили к 15 годам лагерей. 14 февраля 1942 года Георгий Александрович скончался от голода, холода и тяжёлой работы в Усть-Вымском ИТЛ⁴⁵.

Астахов - это олицетворение человека второго плана в истории⁴⁶. Не входя в молчаливое, безымянное и пресное большинство сталинской эпохи, он, однако, не сумел подняться до уровня таких дипломатов, как Лев Карахан, Георгий Чичерин, Леонид Красин или Адольф Иоффе. Ему не удалось даже стать знаковым персонажем своего страшного на скорые расправы времени, его имя на многие десятилетия было вычеркнуто из советской истории и истории мировой политики. Имя дипломата кануло в Лету - так же как и история довоенного советско-германского сближения.

• _{1. Гнедин Е. Катастрофа и второе рождение: Мемуарные записки. Амстердам. 1977; Соколов В. В. Трагическая судьба дипломата Г. А. Астахова//Новая и новейшая история. 1997. № 1. С. 167-183; Абрамов М. Ю., Володин А. С., Королёв В. Н., Корягин С. В. Астаховы и другие. М. 2001; Генеалогия и семейная история Донского казачества. Вып. 16. Lensen. 1968. С. 218.}
• _{2. Безыменский Л. А. Сталин и Гитлер перед схваткой. М. 2009. С. 245-263; Молодяков В. Э. Тайный сговор. М. 2010. С. 184-197; Шенталинский В. Охота в ревзаповеднике//Новый мир. 1998. № 12. С. 45-53.}
• _{3. 1939-1941. СССР - Германия. Документы и материалы. М. 2012. С. 32-33.}
• _{4. Цит. по: Молодяков В. Э. Риббентроп. Упрямый советник фюрера. М. 2008. С. 177.}
• _{5. Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма. Кн. 1. М. 1973. С. 215; Год кризиса. 1938-1939. Кн. 1. М. 1990. С. 375-378; Грайнер Г. Военные кампании вермахта. Победы и поражения. 1939-1943 гг. М. 2011. С. 26-27.}
• _{6. Auswärtige deutsche Politik 1937-1941. Serie А-D. Serie B. Bd. 8. Baden-Baden. 1977. S. 212.}
• _{7. Цит. по: 1939 год. Уроки истории. Сб. ст. М. 1990. С. 442.}
• _{8. Auswärtige deutsche Politik 1939-1941. Serie B. Bd. 8. S. 222.}
• _{9. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1009. Л. 18.}
• _{10. Auswärtige deutsche Politik 1939-1941. Serie A. Bd. 8. S. 301.}
• _{11. РГАСПИ. Ф. 494. Оп. 1. Д. 383. Л. 212.}
• _{12. Auswärtige deutsche Politik 1939-1941. Serie A. Bd. 8. S. 301.}
• _{13. Там же. S. 311.}
• _{14. Там же. S. 312.}
• _{15. Там же. S. 316.}
• _{16. Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина. 1939-1941 гг. М. 2000. С. 73.}
• _{17. Молодяков В. Э. Риббентроп. Упрямый советник фюрера. С. 181-182.}
• _{18. Сиполс В. Я. Дипломатическая борьба накануне Второй мировой войны. 1936-1939 гг. М. 1978. С. 289-274; Севостьянов П. Г. Перед великим испытанием. 1939-1941 гг. М. 1980. С. 156-161; Овсяный И. М. Последние недели мира. М. 1981. С. 189-191; Максимычев Ф. В. Дипломатия мира против дипломатии войны. Советско-германские отношения 1933-1939 гг. М. 1981. С. 389, 333, 345-347; Фляйшхауер И. Пакт Гитлера-Сталина и инициатива германской дипломатии 1938-1939 гг. М. 1991. С. 387, 391-394.}
• _{19. Цит. по: Прибалтика: преддверие 1940-го года. Ситуация в документах//Советская Россия. 1991. 12 ноября; 1939-1941. СССР - Германия. С. 38-40.}
• _{20. Цит. по: 1939 год. Уроки истории. С. 435.}
• _{21. 1939-1941. СССР - Германия. С. 43; Auswärtige deutsche Politik 1939-1941. Serie A. Bd. 8. S. 330.}
• _{22. Ibid. S. 331.}
• _{23. Цит. по: 1939 год. Уроки истории. С. 447.}
• _{24. Год кризиса 1938-1939. Кн. 2. С. 87.}
• _{25. Там же. С. 91.}
• _{26. Там же. С. 93.}
• _{27. Там же. С. 99-100.}
• _{28. Цит. по: Молодяков В. Э. Несостоявшаяся "ось" Берлин-Рим-Токио. М. 2004. С. 166.}
• _{29. Год кризиса 1938-1939. Кн. 2. С. 234; Документы внешней политики СССР (далее - ДВП). В 23 т. М. 1990. Т. 22. Кн. 1. С. 587-589; Auswärtige deutsche Politik 1939-1941. Serie B. Bd. 8. S. 363.}
• _{30. Доклад председателя комиссии "О политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 23 августа 1939 года" А. Н. Яковлева на II съезде народных депутатов СССР//Известия. 1989. 25 декабря.}
• _{31. Молодяков В. Э. Тайный сговор. С. 187.}
• _{32. Auswärtige deutsche Politik 1939-1941. Serie A. Bd. 8. S. 373.}
• _{33. Год кризиса. 1938-1939. Кн. 2. С. 209; ДВП. Т. 22. Кн. 1. С. 595; Auswärtige deutsche Politik 1939-1941. Serie B. Bd. 8. S. 378.}
• _{34. 1939-1941. СССР - Германия. С. 47-50; Auswärtige deutsche Politik 1939-1941. Serie В. Bd. 8. S. 391.}
• _{35. 1939-1941. СССР - Германия. Кн. 1. С. 30-32; ДВП. Т. 22. Кн. 1. С. 606-608.}
• _{36. 1939-1941. СССР - Германия. Кн. 1. С. 57.}
• _{37. Год кризиса. 1938-1939. Кн. 2. М. 1990. 253-255; Auswärtige deutsche Politik 1939-1941. Serie В. Bd. 8. S. 393.}
• _{38. Хильгер М., Майер А. Россия и Германия. Союзники или враги? М. 2008. С. 363.}
• _{39. Мельтюхов М. И. Указ. соч. С. 78.}
• _{40. Дашичев В. И. Указ. соч. Т. 2. С. 384-385; Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии. 1933-1945 гг. М. 2003. С. 149, 151.}
• _{41. Цит. по: Безыменский Л. А. Указ. соч. С. 256.}
• _{42. Год кризиса. 1938-1939. Кн. 2. 308-311; 1939-1941. СССР - Германия. С. 63; Auswärtige deutsche Politik 1939-1941. Serie В. Bd. 8. S. 393.}
• _{43. Цит. по: Молодяков В. Э. Тайный сговор. С. 192.}
• _{44. Цит. по: Там же. С. 48.}
• _{45. Шенталинский В. Указ. соч. С. 48.}
• _{46. В тени великих: Образы и судьбы. Сборник научных статей. СПб. 2010.}