Просмотр новости
Найдите то, что Вас интересует
Спутники
РН
SpaceX
Роскосмос
NASA
СпутникиРНSpaceXРоскосмосNASAГеохимическое чистилище.
Поэма.
Всё, что вы хотели знать о геохимии, но боялись спросить у Моисея
…ибо Моисей сорок лет водил евреев по пустыне, а это, согласитесь, сущая безделица по сравнению с моим полевым сезоном в Хабаровском крае, где я водил сорок три души студентов и не только студентов.
Глава, в которой я покидаю Николаевск-на-Амуре
Перелёт Николаевск-на-Амуре — посёлок Аян, а дальше вертолёт Ми-8Т. Лёха сидит рядом и ест лук. Просто лук. Целиком. Как яблоко. И молчит. Я смотрю на него и думаю: Господи, вот же он, первый круг чистилища — молчаливый Лёха с луковицей в руке, как Ньютон, оглушённый яблоком, а ты ещё даже не вылетел с Аяна. И немедленно выпил.
То есть захотел немедленно выпить, но вспомнил, что спирт в канистре под сиденьем, а сиденье придавлено мешками с пустыми пробными мешочками, и если я сейчас полезу, Лёха обидится и съест мою луковицу тоже. А без лука в чистилище никак нельзя. Лук — это онтологическая защита, это катафатическое утверждение бытия перед лицом апофатического пиздеца тайги. Лёха вдруг открыл рот и изрёк:
— Эх, блядь…
И снова закрыл. Я понял: это диалог. Это Лёха общается со мной на уровне трансцендентального. Он не говорит слов, он эманирует сущности. В этом вертолёте мы уже не просто геологи — мы монады, блядь. Монады без окон, но с пробными мешочками.
Глава о том, что есть геохимия
Все говорят: геохимия, геохимия. Наука о распространении химических элементов в мире. Наука! Как будто это слово что-то объясняет. Вот онтогносеология — тоже слово. А попробуйте объяснить Лёхе, что такое онтогносеология. Лёха скажет:
— Это когда знаешь, что ты есть, но не знаешь, зачем ты есть, блядь.
И будет абсолютно прав. Потому что геохимия — это когда ты стоишь в стланнике, и у тебя в левой руке карабин калибра 30-06, в правой — мешочек с надписью PLZ 000756311, а над тобой кружит гнус такой плотности, что он не просто гнус, а мелкодисперсная взвесь твоего будущего смирения. И ты думаешь: вот бы сейчас в Красноярск, в офис, где, говорят, нет гнуса, а только благодать и кондиционеры. Но ты не в Красноярске. Ты, блядь, в чистилище. И гнус поёт тебе осанну на древнееврейском.
Я спросил у Лёхи:
— Лёха, а как ты думаешь, что такое благодать?
Лёха отхлебнул из кружки, помолчал, пожевал лук и сказал:
— Благодать, блядь, — это когда у тебя на точке отбора не порвалась тявочка от мешочка, и гумус не попал в пробу ЛГХ, и GPS не врёт, и начальник не орёт глубже, глубжжже! Но это, Андрей Валерьевич, утопия. А утопия — от греческого у-топос, место, которого нет. Как сухой спальник на пятый день закидушки. Понял?
Я понял. Я всё понял. Лёха — Гераклит тайги. Только Гераклит говорил: Всё течёт, а Лёха говорит: Всё протекает, и палатка тоже.
Круги чистилища, явленные мне в тайге
Их ровно семь, как добродетелей, как смертных грехов, как дней творения, как оголённых гвоздей в берце студента, который материалистически отрицает божественное, но в глубине души чувствует: что-то тут не так, и это что-то — пиздец.
Первый круг — лагерь
Палатка, которая протекает ровно над твоим спальником, но суха над рюкзаком Лёхи. Потому что Лёха угоден небесам, а ты нет. Я спросил у Лёхи:
— Почему?
Лёха сказал:
— Потому что я не задаю ебаных вопросов, а молча копаю.
И в этом ответе была вся диалектика Гегеля — тезис, антитезис и ебучий синтез в виде лопаты.
Второй круг — утренний маршрут
Ты выходишь в семь утра, имея в душе благодать, а в теле — остатки вчерашнего багульникового бальзама. Идёшь в дождь по сухому ручью, потому что ты вчера сказал коротко студентам: Запад есть запад, восток есть восток, а пробы есть пробы, и не ебите мне мозги, дурилки вы картонные, завтра идём в маршрут даже в дождь. Через сорок минут благодать кончается, начинается непроходимый стланник. Так стяжаешь ты смирение.
Третий круг — встреча с гнусом
Гнус в Хабаровском крае — это не насекомое. Это ангелы, посланные испытать геолога. Они не кусают, они входят в тебя, как в храм, и начинают служить литургию прямо в ушной раковине. Ты отмахиваешься, а они поют: Иже Херувимы тайно образующе и Животворящей Троице Трисвятую песнь припевающе, всякое ныне житейское отложим попечение… И ты реально откладываешь всякое житейское попечение, потому что думаешь только о том, как бы не сдохнуть. И в этом — аскеза. И я орал гнусу:
— Да что ж вы, суки, делаете-то?!
А гнус отвечал мне голосом Лёхи:
— А мы, Андрей Валерьевич, и есть чистый разум, который кусается. Без созерцания пусты рассудочные понятия. А мы и есть созерцание. Непосредственное, блядь, созерцание твоей шкуры. И без нас ты — просто рассудочное понятие с карабином на перевес и рюкзаком.
И я плакал. И сморкался. И сморкался гнусом.
Четвёртый круг — точка отбора
Ты находишь её по GPS, который показывает, что ты в 30 метрах от цели, но эти 30 метров — чистая эпистемология. Ты идёшь туда, где стрелка, и попадаешь в распадок, заросший ивняком. Взбираешься на крутой склон, спускаешься вниз — и попадаешь в тот же распадок, но уже заросший стланником. И так сорок раз. Сорок — библейское число. Вода в распадке иногда пахнет сероводородом, как геенна, как скунс, как душа предателя. Ты копаешь закопушку, находишь суглинок, кладёшь его в мешочек. Тявочки рвутся. Ты понимаешь, что мешочек в чистилище — не упаковочный материал, а знак без означаемого, пустота, мать её. И ты кротко материшься, взывая к платоновскому эйдосу Целого Мешочка.
Я подошёл к Лёхе, посмотрел и сказал:
— Эх, блядь. У тебя ж гумус на лопате.
— Какой, к чёрту, гумус, Андрей Валерьевич?! Я ж только начал!
— Гумус, — повторил я с нажимом. — Это, Лёха, хтонь. Хтоническое начало. Ты, Лёха, знаешь, что такое хтонь? И я, Лёха, не знаю, что такое хтонь! А между тем мать сыра земля лезет в твою пробу, потому что ты её не уважил. Ты ей, блядь, поклонился? Ты ей Отче наш прочитал? Нет. Вот она и лезет. Потому что в каждом литохимическом мешочке идёт борьба аполлонического и дионисийского начала. Понял?
И плюнул я. И заплакал Лёха, ибо я был прав.
Пятый круг — сушилка и печка Ебола
Вечером ты возвращаешься в лагерь, волоча за спиной рюкзак с мокрым грунтом. И входишь в сушилку. Сушилка — это палатка, натопленная до состояния предгеенны. Посреди неё стоит она — печка. Печка-ветродуйка, работающая от соляры. И имя ей — ебола.
— Лёха, — спросил я в первый раз, ещё там, на Чукотке, глядя на раскалённые бока печки, от которой шёл жар, способный плавить не только пробу, но и душу. — Почему ебола?
Лёха не отвлёкся от заливания солярки из ведра. Он ответил спокойно, как читают лекцию в МГУ:
— Потому что, Андрей Валерьевич, при неправильном обращении ты от неё огребаешь так, что летальный исход кажется благодатью. Печку поставишь в палатку поглубже — угарный газ. Поставишь на тройку — искры на пробы. А ещё она, сука, сушит с такой температурой, что проба не сохнет, а кремируется. Ты ж не крематорий, ты геохимик. Так что — ебола. Понял?
— Понял.
И я сидел возле еболы, и наблюдал, как студенты развешивают мокрые мешочки на натянутые верёвки, и думал: вот оно, сердце чистилища. Не костёр романтический под звёздами, а железная печка с ветеринарным названием, от которой у тебя через час лицо красное, как у серафима, а в голове — вакуум. Гнус в сушилку не залетает, потому что гнус — тварь разумная. Он понимает: там и так уже всё печально. Но это только половина пятого круга. Потому что высушенную пробу надо отбить. Отбивают её студенты. Студенты-практиканты, приехавшие в тайгу за романтикой и зачётом. Романтику они уже потеряли на втором маршруте, остался зачёт. И стоят они теперь вокруг деревянного чурбана с палками в руках, и напоминают они мне не то апостолов, не то каторжников. Студент по имени Глеб, очкарик и бывший отличник, спросил меня шёпотом:
— Андрей Валерьевич… А зачем мы отбиваем пробы палкой? Это же архаика какая-то. Есть же дробилки, мельницы…
— Эх, Глеб, — ответил я, закуривая трубочку прямо от еболы. — Ты мыслишь как позитивист. А надо — как теолог. Палка — это не инструмент. Это — наказание. Ты отбиваешь пробу палкой, и в этот момент ты отбиваешь из себя гордыню. Ты что думал, дурилка ты картонная, геохимия — это наука? Нет, Глеб, геохимия — это практика смирения. Ты лупишь по спекшейся глине, а вместе с глиной рассыпается твоё эго. Потому что какая, к чёрту, гордыня, когда ты уже три часа машешь палкой в палатке при температуре +45, а Лёха орёт: Мельче, мельче, суки, вам в сито 1 мм проходить!
Глеб побледнел. Лёха подошёл, взял у него палку, взвесил в руке и сказал:
— Вот смотри, студент. Того… хтонь, блядь… Хтоническое начало. Ты, Глеб, знаешь, что такое хтонь? И я, Лёха, не знаю, что такое хтонь! И Андрей Валерьевич не знает, что такое хтонь. А между тем… Короче… Ты должен не просто разбить пробу, ты должен разбить её так, чтобы каждая частица прошла сквозь сито, как душа сквозь мытарства. Легко, свободно, без остатка. А если остаётся непроход — это, блядь, твой личный грех. Понял?
— Понял, — прошептал Глеб и начал лупить с такой яростью, что от чурбана полетели щепки.
А потом идёт просеивание через сито 1 мм. Сито — это экзамен. Ты сыплешь отбитую пробу, трясёшь и смотришь: прошла — не прошла. То, что не прошло, возвращается обратно в мешочек и на чурбан, как неприкаянная душа на второй круг сансары. И студенты трясут, трясут, трясут… Я спросил у одного из них, самого измученного:
— Ну и как вам, коллега, сито 1 мм?
Он поднял на меня глаза, красные от еболовского жара и общей скорби, и ответил:
— Это, блядь, катарсис. Я через это сито сам прошёл. Я теперь понимаю Аристотеля. Очищение через страдание и мелкую фракцию.
— А гумус? — спросил Лёха, заглядывая в коробку с готовыми пробами.
— Гумуса не было! — хором ответили студенты, и в этом хоре была такая радость, какой не слышали стены Иерусалима. Ибо если гумус не обнаружен — значит, жизнь прожита не зря. Значит, зачёт будет, и стипендия, и возвращение в город, где нет еболы, а только библиотеки и девушки.
Я выходил из сушилки, шатаясь от жара и чужого просветления. Лёха стоял у входа и курил. Он сказал:
— Видал? Вечное возвращение, блядь. Пока они бьют и сеют, они — часть космоса. А как перестанут — всё, хаос, пьянка и демобилизация.
И я понял: пятый круг — самый производственный и самый мистический. Именно здесь, у печки с именем смертельной заразы, с палкой в руках и ситом 1 мм, студенты проходят точку невозврата. Дальше — только связь с офисом. А это уже шестой круг.
Шестой круг — сеанс связи по спутниковому телефону
— База, база, я Хабар. Как слышно? Приём.
А база молчит, как сфинкс, как могила, как рыба об лёд. Лишь иногда отвечает голосом, похожим на скрежет металла:
— Вас… слышно… блядь… хреново… ждите… борт… завтра…
И ты ждёшь. Завтра. И послезавтра. И через неделю прилетает борт — вертолёт, который везёт тебе не шоколад и не сигареты, а ещё две тысячи пробных мешочков. И ты стоишь, смотришь на эти мешочки, на этот пакет с зиппами и думаешь: Господи, да это же какая-то дурная бесконечность! Когда одно и то же повторяется без синтеза, блядь!
И тогда я крикнул в телефон:
— База! Вы там что, вообще, с дуба рухнули?! У нас тут гнус, стланник, тявочки от мешочков рвутся, Лёха луком воняет, а вы нам — мешочки?!
Телефон захрипел и ответил голосом, исполненным космического равнодушия:
— Не богохульствуй, Хабар. Мешочек — это свобода. Свобода — это мешочек. Энгельс, Анти-Дюринг, страница хрен знает какая. Конец связи.
И всё стихло. Я понял, что база — это абсолютный дух. И он отчуждён от меня.
Седьмой круг — возвращение
Ты вылетаешь из тайги в посёлок. Заросший, грязный, в изорванных ботинках, из которых торчат пальцы. Заходишь в магазин Ольга. Берёшь хлеб, сгущёнку, Доширак, коньяк марки коньяк и ещё кучу всего. Продавщица смотрит на тебя, как на Лазаря воскресшего, и спрашивает:
— Вам мешок под продукты нужен?
А ты смотришь на неё глазами, повидавшими шесть кругов геохимического ада, и говоришь:
— Мешочек?.. Да я сам мешочек, милая моя. Большой литохимический мешочек с суглинком, гнусом и надеждой на профилакторий, где можно залечить стёртые ступни на два размера меньше и отлежаться в радоновых ваннах. Пробейте меня, пожалуйста, по штрихкоду. И если увидите, что у меня порвались за лето тявочки — не беда, это, блядь, трансцендентальная апперцепция.
Продавщица перекрестилась. Лёха, стоящий сзади, хмыкнул:
— Во, разговорился. А говорил — скромняга.
Глава последняя, в которой я принимаю благодать
И всё-таки — ничего нет прекраснее геохимического чистилища. Потому что, когда ты лежишь в палатке, слушая, как дождь барабанит по тенту, а Лёха во сне цитирует ИОТ 1-34-2024, ты вдруг понимаешь, что все твои грехи — и гордыня, и чревоугодие, и любовь к праздной жизни — омыты потом и просеяны через сито 1 мм. И ты чист. Почти. Если не считать вонючих портянок. И я сказал себе: геохимия есть наука о всепрощении. Ибо прощаются тебе и оторванные тявочки, и утерянный GPS, и опоздание пьяным на борт, и даже то, что ты вчера забыл выйти на связь с базой. Всё прощается. Кроме одного — если ты сломался в себе.
Лёха, лёжа в спальнике и не открывая глаз, произнёс последнее:
— Андрей Валерьевич…
— Да, Лёха?
— А ведь гумус — это мы с тобой. Прах есмы и в прах возвратимся. Спи, блядь. Завтра опять в маршрут.
И мы уснули. И снились нам ангелы с лопатами, просеивающие души через сито 1 мм, и архангел Гавриил, подписывающий мешочки ЛГХ.
Потом уже, длинными зимними вечерами в Красноярске, я иногда, бывает, читаю Лёхе лекции о вторичных ореолах рассеивания, а Лёха ест лук, плачет и говорит:
— Ну ты, Андрей Валерьевич, и пиздабол же.
И я тоже плачу. Потому что лук. И потому что чистилище — это, в сущности, единственное место, где я чувствую себя самим собой.
Чукотка — Камчатка — Хабаровск, 2024–2026