Просмотр новости
Найдите то, что Вас интересует
Спутники
РН
SpaceX
Роскосмос
NASA
СпутникиРНSpaceXРоскосмосNASAАвторитет его был огромен.
Вся братва, достойная зваться "настоящие писатели" обращалась к нему на "ты", парижская на "Ваше Величество", вселенская на:
"Franco, вы реально Ohualli!"
— Ах, оставьте, оставьте, господа.
Все "вы" не менее значительны для читателей "Мурзилок". — не рукожопничал, зачёркнуто, не рукопожатничал он сроду с пупырчатыми коллегами по цеху, кладя не огурец только на одиозных переводчиков бумаги и чернил, занимающихся не нырянием в прорубь подсознания в присутствии посторонних.
Смеясь одновременно над боящимися подставить лица под невидимые из холодного омута брызги.
///
И будет идти ласковый дождь ...
Настоенные на карамельных брызгах капли датского короля будут выдаваться одномоментно через пипетку со шкалой миллигранности.
А то посмотри на них, расслабились пожиратели
наивкуснейшего мёда словообразования, пчёлам из соседних ульев дулю кажут, живя больше позволенного и судача междусобоечно, как им свезло очутиться в пределах досягаемости радиуса брошенного в воду философского камня.
Морду сунуть вот только сами трусят под уровень соприкосновения воздуха и жидкости, взбаламученной тяжестью.
Да, понимаю, понимаю, очень уж прилипчивы железные инструменты к обнажённой коже и спать тянет в рядом сугробе, белоснежней любой накрахмаленной простыни, и вроде делов то, закрыл глаза и нет тебя, к херам готовым послать все последующие шаги, стоя над догорающей резиной, обильно смоченной остатками из спиртовки, лучше б выпил, раз до ближайшего мушкетёра с полосатой шпагой, как до Луны ракообразным.
И время подходящее, как раз "Спокойной ночи, малыши" к концу песенки об усталых игрушках добрались.
Кто там в гостях сегодня ...
У сказки?
Белобокого предновогоднего вечера месяца декабря.
Можно было бы, конечно, солгать, что прилетел волшебник на вертолёте, бесплатно показал кино, а после вывез на большую землю к людям в большом за спиной рюкзаке, силен был и догадлив, дотащил, раз умён, как никто, в чтениях мыслей на расстоянии.
Где ты там летаешь, маг в использовании реакции нескольких вокселов в мозге для декодирования исходных стимулов, вызвавших их?
Где ты, грёбанный Мессинг, имеющий полное право на приём морзянки стучащими зубами сигнала SOS капитана в наличии шхуны при отсутствии уже сгоревшей парусины запасного бом-кливера, в присутствии саблезубого мороза и товарища по партии всех повешенных после Нюрнберга, клятвенно заверевшего Мюллером доверевшегося ему Штирлица, что всё ништяк, ништяк, кардан поменян, отбалансирован и отцентрован, хоть до Саргассов и обратно, только срезанные заподлицо с телесами в беременном огрызками фланце шляпки болтов из сыромятины толсто намекали, что шляпа тебе, наш навеки рядом друг, зачёркнуто, труп, полная шляпа.
И делов то, если подумать, на пару часов с пятью перекурами в тёплом боксе с уютной смотровой светлой ямой и набором экстракторов.
Из предпочтённых прилагательных с существительными существенно светила только яма.
В которую я и скатился, чтобы увидеть чужие сны...
... Или в течении своего прожить чуть меньше часа в телах неизвестных мне людей, зная по именам всех встреченных мною во сне, наяву ни разу с ними до этого не пересекаясь.
Мужчины, женщины, дети.
В ожидании или в предчувствии беды.
Но они об этом не догадываются, это я, строя внутри них логическую цепочку развития событий, обращаю внимание на каждую мелочь, компилируя фразы, случайно услышанные, на первый взгляд безобидные, но заставляющие инстинктивно раскладывать на составляющие причины их появления.
В этом сне первую минуту моими соседями по лесу были волосатые низколобые трупоеды, которые продалбливали черепа и кости гниющей по берегам рек падали, чтобы высосать разлагающийся мозг.
Они делали это, пользуясь одинаковыми кремниевыми рубилами, без малейшего понимания, почему и зачем с ними происходит такое — просто по велению инстинкта, примерно так, как птицы вьют гнезда, а бобры строят плотины.
Они не брезговали есть и друг друга.
Потом, в промежутке между пятой и шестой минутой в них вселился сошедший на Землю демон ума и научил их магии слов.
Стадо обезьян стало человечеством и начало свое головокружительное восхождение по лестнице языка.
И вот на десятой, плюс две четверти, я делюсь вниманием с наивысшей точкой параболы истории, смотря, как Архимед выскакивает из вырубленной в камне ниши без всяких выкриков "Эврика" по причине немоты с рождения, а Пифагор беседует с египетскими жрецами, учащими его задолго до появления Макиавелли, как важно быть умным и хитрым, а не наглым и сильным для того, чтобы держать рабов в повиновении много дольше первыми вторых.
И всё это происходит на фоне поудобней устроившегося, никогда не спящего каменного истукана, внимательно следящего за спускающимися по течению полноводной реки плотами с жителями устьев Хапи, бегущими от нашествия скорпионов, расплодившихся в тёплых термах Саккары.
На девятнадцатой минуте сна я понимаю, что прислушиваясь к многоголосному шёпоту потомков арахнофобов, я пропустил мимо ушей отзвуки канонады в последней битве за душу человечества, знамёна которого тащили на себе не верившие ни в бога, ни в чёрта представители, которые не пожелали явиться на не запланированный дирекцией фирм поединок.
Но я слышал её эхо и видел ее прощальные зарницы, листая на двадцатой минуте сна пыльные советские учебники, возвещавшие, что Советский Союз сделал человека свободным и позволил ему шагнуть в космос.
Конечно, уже на двадцать второй минуте мне становится понятно, что это вранье — но в нем присутствовала и правда, которую было так же трудно отделить от лжи, как раковые метастазы от здоровой плоти.
Впрочем, я слукавлю, если посмею не упомянуть о последних семнадцати минутах.
С двадцать третьей по тридцатую вокруг меня мои соседи по сну — волосатые низколобые трейдеры, которые с одинаковых клавишных досок продалбливают кредитно-дефолтные свопы по берегам быстро мелеющих экономических рек.
Они делают это без малейшего понимания, почему и зачем это с ними происходит — просто по велению инстинкта, примерно так, как пауки поедяют мух.
А когда они сожрут всех мух, они снова начнут жрать друг друга.
Следующие восемь минут я брожу в темноте, в которой нет даже двусмысленности добра и зла, и только скрытые в черных водах транснациональные ковчеги ежесекундно расчёсывают своими медиащупальцами всю скверну в людях, чтобы обезопасить свою власть, доводя человека до такого градуса мерзости, что божественное сострадание к нему становится технически невозможным, и вся земля в начале девятой минуты начинает гореть в огне, который куда ярче и страшнее всего придуманного человечеством прежде.
И оставшиеся две минуты во сне на мне сделанный в семидесятых бледно-зелёный ОЗК, в котором я аккуратно спускаюсь из кабины, прицепив карабином к левой перчатке водонепроницаемый несессер с какими-то сопроводительными документами.
Предлагаете скользить одной рукой по вечно мокрой, несмотря на нить осушителя внутри, рамке перил, спускаясь с двухметровой высоты оцинкованной бандуры, пропитавшейся всеми видами испарений, проникающих в каждую щель?
Сколько не заливай силикогелем, разъедает за неделю непрекращающимся дождём с неба свинцового цвета.
Я вам чо, мля, стажёр?!
Который ни разу не срывался с высоты "скворечника" в переливающиеся всеми цветами радуги октановых чисел лужи поблевать, успев снять еле спасающий от благоухания запечённого асфальта противогаз, примостившись на корточках возле каучуковых в титановой облицовке бестматиков.
Падали... Не раз... Знаем.
Потом я жду, как обычно, трёх гудков сирены, пока моему лицу находят соответствие в базе данных очередного пункта назначения.
Постоянно при этом шучу у себя в голове, а остались ли ещё идиоты на свете, желающие сюда добраться по собственной воле и проверить — внесены ли им принадлежащие ёбла в базу данных?
Сколько, мля, морально не готовься продрогшим и промокшим тельцем, зажимая уши ладонями, а нервы кулаками, но всегда неожиданными гудки пугают меня до усрачки...
Охрипший и осипший от ржавчины ревун трижды протяжно запричитал о своей незавидной судьбе и заткнулся.
Незавидная судьба...
У него и у тех, кто слышит его со всё быстрее уменьшающейся периодичностью.
Ладно, не ссыте, баловни судьбы, раз треть оставшегося груза предназначена именно вам.
Насколько будете вы умны и не жадны, настолько вы и останетесь живы.
А то, что это последний рейс, знают только три человека.
— Серый, — отрывает от тревожных, затаённых от всех мыслей, бодрый голос отдохнувшего Степана в вживлённом в мочку уха наушнике,
— Добрался?
Ему попроще, он со стажёром.
Сумели, меняя друг друга за рычагами, добраться раньше меня до очередной точки на экране GPS, зацикленной на производстве продукции, которая уже никому не причинит вреда, сколько её не копи в подземных хранилищах.
Урод этот Степашка, стопудовый, по моему, конечно, ему не озвученному, но за два года сложившемуся субъективно мнению.
Поэтому и не напарнику.
Обещающим сначала очередному мальчишке золотые горы, позже кутающимся в его же новенький, ещё спасающий от кислотных капель с неба ОЗК, пока мелкий рулит по вешкам бродов.
— Я, — говорит, — от бога учитель.
Сведя в могилу или, если крупно повезёт, то в госпиталь пятого стажёра на моей памяти после ампутации ног.
Мудак, забирающийся на крышу кабины, напялив оба, свой и пацана, защитных костюма, направление диктуя по ларингофону, крича в наушник замерзающему, со стучащими зубами в кабине бедолаге,
— Правее бери, хрен с горы. Вот сейчас газуй, недомерок.
И тому подобное.
А тот и рад стараться, наполняя "бэрами" организм.
Поначалу то прёт, радиоактивное опьянение.
А позже....
А позже этот старый чёрт найдёт очередного идиота в столовой следующего пункта назначения.
— Ждём тут тебя тут с утра.
Знакомый до отвращения голос из динамика над головой.
— Пожрём вместе?
Выбить бы тебе оставшиеся зубы бейсбольной битой, улыбающейся толстой харе, смотрящей из-за бронированного в струпьях свинцовых прожилок стекла.
Стажёра поблизости не видать.
Да мне и не интересно, где он, что не соответствует действительности, даже не знакомился, успев кинуть записку перед рейсом в карман его нового, пахнущего йодом, только что выданного ОЗК.
Не знаю — прочитал или нет.
А может и читать не умеет.
Жаль, если научен только пялиться в экран.
— Где стажёр, Стёпа? — интересуюсь у опухшей рожи.
— Пожрал и дрыхнуть убежал.
Будет толк из парнишки, к рычагам меня даже и не подпускал, схватывает на лету всё.
Будет рулить, будет!
Нас с тобой ещё за пояс заткнёт, Серый.
Ты уж мне поверь.
Врёт, сочиняя на ходу, бегая заспанными по омывочному предбаннику.
Хер бы ты, старый мерин, пришёл меня встречать, отвлекая своими ужимками и прибаутками от возникающих в голове вопросов.
Ладно, делаю вид, что верю.
Молчу.
Стягиваю ОЗК, сейчас уже можно, раз зелёным подмигнул, прощая то ли за грязь на ботинках, или может благодаря за новые, ждущие выгрузки аккумуляторы фонарь над шлюзом, подарив взамен за следующие несколько месяцев возможности подбадривать прибывших на несколько часов забыть о происходящем снаружи.
Шагаю в направлении столовой.
Построенные по однотипному проекту пункты назначения, созданые лишь для одной цели-выжить, давно потерявшие своё истое предназначение, опять, благодаря многолетнему предыдущему опыту выстраивания границ ублюдками, выжимая из Макиавелли только "разделяй и властвуй", превратили островки вроде бы уже спасёной цивилизации в вотчины озлобленных на весь, также еле дышащих, как и мир вокруг, придурков.
Какой бы пункт назначения не посещал, всегда замечаю однотипность схем помещения в рамочке под стеклом, как из- под копирки зелёные, лес напоминающие видевшим его не на картинках фонари и опухшие рожи начальников баз в звании полковников, и всё те же угрюмые лица в ожиданий конца с одинаковой мольбой в глазах пожить ещё чуть-чуть.
И всё тот же суп из концентратов.
Иду на запах.
Дёргают за рукав.
Оборачиваюсь.
Местная поросль... Недоросль.
Улыбающаяся, указывающая на вешалку для верхней одежды.
Все похожие друг на друга, как братья близнецы.
С отличительной не бросающейся в глаза татуировкой штекера на правом виске.
А кто вам правду то скажет, индиго из пробирки?
Если были бы вы поумнее, то разве садились бы стажёрами к Стёпе?
Думаю, что навряд ли, заточенной ложкой выковыривая ему глаз при первой же послеобеденной беседе.
Интуиция, как отсутствующий фактор, забыт или специально не добавлен при смешивании коктейля.
Качаю головой.
— Нет, ребята, свой защитный костюм я никогда не оставляю без присмотра.
Я давно уже не стажёр.
Да и вряд ли когда-то им был. — думаю не вслух.
Этот злой взгляд в спину, не умеющих заставить играть по своим правилам, ощущаем спиной, как прикосновение холодного лезвия ножа.
Переживёте, идиоты.
Недолго и осталось.
Но об этом знает только три человека.
Концентрированный эрзац-суп не лезет в горло.
Это им, настоящего вкуса пищи не знающим, всё попадающее в рот кажется едой.
Набиваю желудок.
Куда деваться.
Доедаю и направляюсь спать в кабину.
Пусть там сыро и холодно, но центральный замок позволит без приключений дожить до утра и свалить.
Две "гусеницы", моя и Стёпы, стоят на аппарелях в разгрузочной зоне, восьмой пункт назначения, третий от "скворечника" контейнер отцеплен.
Было десять. Это последние.
Аккумуляторы, баллоны с сжиженным кислородом, фильтры для воды, пенициллин и...
Когда входит нож под левую лопатку, корю себя только за неосмотрительность.
Стажёры не умеют читать. Может и умеют.
Но некогда. Заняты рычагами.
А Стёпа...
Я начал видеть чужие сны.
Или в течении своего проживать чуть меньше часа в теле неизвестных мне людей, зная по именам всех встреченных мною во сне, наяву ни разу с ними до этого не пересекаясь.
Мужчины, женщины, дети.
В ожидании или в предчувствии беды.
Нет, они об этом не знают, это я, внутри них строя логическую цепочку развития событий, обращаю внимание на каждую мелочь, компилируя фразы, случайно услышанные, на первый взгляд безобидные, но заставляющие инстинктивно раскладывать на составляющие причины их появления.
.