В этой невероятной двойственности — внешность принца и душа простого труженика — и крылась главная разгадка феномена Ланового. Его жизнь напоминала захватывающий роман, где было все: страшная война, испепеляющая первая любовь, трагические потери, грандиозный успех и долгая, глубокая мудрость зрелости.

Те, кто живет в Москве и иногда гуляет по Арбату, часто могли видеть такую картину: среди спешащих прохожих в обычной суете вдруг вырисовывается фигура, заставляющая людей невольно оборачиваться. Идеально прямая спина, развернутые плечи, гордо посаженная голова. Шаг не старика, но юноши — стремительный, легкий, чеканный. На нем обычное пальто, но кажется, что это генеральская шинель или плащ венецианского дожа. Это шел он — Василий Семенович Лановой — человек, который для миллионов зрителей стал символом благородства, внутренней силы и безупречного актерского вкуса. В его образах всегда чувствовалась порода, не столько биологическая, сколько духовная: он умел быть и романтичным, и строгим, и бесконечно человечным. Главный аристократ советского кинематографа: принц Калаф, граф Вронский, офицер Иван Варавва. Человек, чья красота сводила с ума миллионы женщин, а голос, с его неповторимым, бархатным, чуть вибрирующим тембром, пробирал до самого сердца.

Казалось, в его венах течет голубая кровь старинного дворянского рода. Журналисты часто искали в его родословной скрытые корни — может быть, незаконнорожденный потомок графа? Или отпрыск белоэмигрантов? Лановой, слыша эти предположения, только запрокидывал голову и заразительно, раскатисто хохотал. А отсмеявшись, протягивал собеседнику свои руки — широкие, с крепкими узловатыми пальцами.

«Посмотрите на эти руки! — говорил он. — Это же руки крестьянина! Мои предки веками пахали землю, доили коров, сеяли да жали. Я чистокровный хохол из-под Одессы, сын неграмотных крестьян. Вся моя «аристократичность» — от мамы с папой, от их внутренней чистоты и природного достоинства».

В этой невероятной двойственности — внешность принца и душа простого труженика — и крылась главная разгадка феномена Ланового. Его жизнь напоминала захватывающий роман, где было все: страшная война, испепеляющая первая любовь, трагические потери, грандиозный успех и долгая, глубокая мудрость зрелости.

Семья Лановых перебралась в Москву из украинского села Стрымба Кодымского района Одесской области в голодный 1931 год. Отец, Семен Петрович, и мать, Галина Ивановна, были простыми, малограмотными людьми, но с невероятной силой духа. В Москве они устроились работать на химический завод. Жили в тесной комнатушке, но дружно, с песнями, с надеждой на светлое будущее. Впрочем, тогда вся наша страна так жила. Вася родился в 1934 году, вслед за ним — сестра Валя.

Лето 1941 года должно было стать самым счастливым. Родители собрали детей и 20 июня отправили их на поезде к бабушке с дедушкой, обратно в Стрымбу. Сами остались в Москве — нужно было закончить смены на заводе, планировали приехать через пару недель.

Вася, которому было всего 7 лет, запомнил этот день навсегда. На станции Абамеликово, когда они вышли из поезда, стояла странная, давящая тишина. В небе вдруг появились черные самолеты с крестами на крыльях. Они летели низко, с хищным воем, и от этого звука холодела кровь. Крестьяне, встречавшие поезд, смотрели в небо со смесью ужаса и непонимания. А потом кто-то страшно, надрывно закричал: «Война!»

Связь с родителями оборвалась в одночасье. Три с половиной года дети ничего не знали о матери и отце, а те не знали, живы ли их кровиночки в оккупации.

Это было время, которое выковало характер Ланового. Оккупация была румынской, затем немецкой. В селе стояли вражеские солдаты. Голод, страх, смерть, ходящая по пятам. Именно тогда произошел случай, который едва не перечеркнул всю будущую жизнь великого артиста.

Однажды немецкий солдат ради забавы решил подшутить над маленьким Васей. Он ехал на мотоцикле, увидел идущего по обочине мальчишку, остановился, достал автомат и дал очередь прямо над головой ребенка. Пули просвистели в нескольких сантиметрах от русых волос мальчика. Немец загоготал и уехал. А семилетний Вася остался стоять, скованный ледяным ужасом. Он не мог ни плакать, ни кричать.

Вечером бабушка заметила, что ребенок молчит. А когда он попытался заговорить, оказалось, что не может выговорить ни слова. Из-за сильнейшего нервного потрясения мальчик начал страшно заикаться. Он не мог произнести даже простейшие звуки — судорога сводила горло, губы дрожали. Для будущего актера это был бы приговор.

Лишь в 1944 году, когда Красная армия освободила Украину, за детьми приехала мама. Она была так истощена и больна, что дети сначала не узнали ее. Выяснилось, что все годы войны родители работали на химическом заводе в Москве, разливая вручную противотанковую жидкость — знаменитый «коктейль Молотова» и жидкость для зажигательных бомб. В цехах не было вентиляции, испарения химикатов разъедали легкие и нервную систему. За несколько лет молодые, здоровые крестьяне превратились в глубоких инвалидов, получив поражение нервов. Они отдали свое здоровье ради фронта, ради Победы.

Вернувшись в Москву, родители первым делом повели заикающегося Васю к врачу. Седовласый профессор, осмотрев мальчика, дал необычный совет: «Медикаменты тут не помогут, душа замерзла от страха. Пусть поет. Как только хочет что-то сказать и не может — пусть начинает петь. Протяжные, долгие песни».

И Вася запел. Он пел украинские народные песни, которые слышал от матери. «Дивлюсь я на небо та й думку гадаю...» — выводил тонким, ломающимся голосом. Часами, днями напролет он выпевал гласные звуки. Пел на улице, пел дома, пел, когда ходил за хлебом. Соседи смотрели на него с сочувствием, но этот метод сотворил чудо. Заикание ушло, оставив после себя лишь едва уловимую, очаровательную паузу перед некоторыми словами, которая позже станет фирменной чертой его интонации.

В послевоенной Москве жили бедно, впроголодь. Подросток Вася Лановой хулиганил с дворовыми пацанами, катался на подножках трамваев, лазил по крышам. Кто знает, как сложилась бы его судьба, если бы однажды он не забрел с другом в Дом культуры ЗИЛа на спектакль драмкружка.

Давали «Тома Сойера». Вася сидел в темном зале и не мог оторвать глаз от сцены. Волшебный мир кулис, свет софитов, декорации — все это казалось ему раем. После спектакля он робко постучал в дверь руководителя кружка, легендарного Сергея Штейна.

Штейн посмотрел на вихры, протертые на коленях штаны и дерзкий взгляд парня. «Читать умеешь? Ну читай». Вася прочел стихотворение. Штейн, обладавший абсолютным чутьем на таланты, сразу понял: перед ним самородок. Так заводской мальчишка заболел театром.

Но путь на сцену не был прямым. Окончив школу с золотой медалью, Лановой по настоянию родителей, желавших сыну «серьезной» профессии, поступил на факультет журналистики МГУ. Но проучился всего семестр: его разочаровало то, что журналист «обязательно кого-нибудь обслуживает». Театр звал, снился по ночам. Он забрал документы и в 1953 году поступил в Щукинское театральное училище

Именно там, в стенах «Щуки», в его жизнь ворвалась она — его первая, безумная, разрушительная и прекрасная любовь — Татьяна Самойлова. Она была дочерью знаменитого актера Евгения Самойлова. Утонченная, с огромными, чуть раскосыми, по-восточному печальными глазами, грациозная — сказалось балетное прошлое. И он — статный, невыносимо красивый, с пылким взором и горячим темпераментом. Они столкнулись в коридоре училища, и это был удар током для обоих.

«Мы были как Ромео и Джульетта, — вспоминала позже Самойлова. — Вася подошел ко мне, посмотрел в глаза и спросил:

— Ты чья?

Я ответила:

— Я — папина и мамина.

А он сказал:

— Нет, ты моя».

Они поженились на втором курсе. Свадьба была бедной, студенческой. Купили в комиссионке простенькие обручальные кольца, расписались и пошли праздновать в крошечную комнатку. Они были счастливы тем сумасшедшим, эгоистичным счастьем юности, когда, кроме них двоих, в мире не существует больше никого.

Но жизнь оказалась жестче романтических грез. Оба были одержимы профессией. Оба — невероятно амбициозны. Лановой начал активно сниматься, Самойлова тоже искала свой путь в кино. Быт, отсутствие денег, постоянные репетиции — все это точило их союз. Но роковой удар нанесла болезнь.

На съемках фильма «Летят журавли» Татьяна заболела туберкулезом. Ей требовалось тяжелейшее лечение, строгий режим. И именно в этот момент выяснилось, что она беременна. Врачи категорически запретили ей рожать: это угрожало ее жизни, а ребенок, по их прогнозам, родился бы с тяжелыми патологиями.

Для Ланового, выросшего в патриархальной семье, где дети были высшей ценностью, аборт был немыслим. Он умолял ее оставить ребенка, обещал, что они справятся, что он будет работать день и ночь. Но Татьяна, испуганная прогнозами врачей и боящаяся упустить роли в кино, приняла решение прервать беременность. Причем, как выяснилось позже, это была двойня.

Когда Лановой узнал об этом, его мир рухнул. Он молча собрал вещи и ушел. Предательство, как он это воспринял, убило в нем то светлое и безоглядное чувство, которое связывало их. Они расстались. Это была рана, которая кровоточила даже спустя много лет.

Еще студентом он снялся в фильме «Аттестат зрелости» (1954). А в 1956 году сыграл Павку Корчагина в экранизации романа «Как закалялась сталь» режиссеров Алова и Наумова. Эта роль принесла всесоюзную известность, но чуть не стоила учебы: съемки совпали с занятиями, и руководителю училища пришлось решать дилемму: отчислить Ланового или нет. В итоге его оставили, но перевели на третий курс повторно — к Цецилии Мансуровой. Она сразу разглядела в студенте редкое амплуа и сказала: «Будем вас холить».

Фильм стал откровением. Корчагин Ланового не был плакатным героем. Это был юноша, сгорающий в огне своей веры, худой, с лихорадочным блеском в глазах, страдающий, живой. После премьеры Лановой проснулся кумиром миллионов. Девушки дежурили у его подъезда, писали письма мешками.

А потом был Артур Грей в «Алых парусах». Идеальный принц, воплощенная мечта. На съемках этого фильма в Ялте произошел случай, который стал легендой и характеризует Ланового как человека невероятно романтического склада.

В то время он был влюблен. Его второй женой стала актриса Театра имени Пушкина Тамара Зяблова. Она была старше его на пять лет, умная, тонкая, с прекрасным чувством юмора. Тамара дала ему то спокойствие и ту теплоту, которых ему так не хватало после болезненного разрыва с Самойловой.

Съемки «Алых парусов» проходили на Черном море. Был построен настоящий парусник, оснащенный огромными полотнищами из красного шелка: на самом деле использовали парашютный шелк, пропитанный специальным составом, чтобы он ярко горел на солнце и в кадре. Тамара отдыхала в Ялте.

Лановой договорился с капитаном корабля. Втайне от съемочной группы он уговорил команду поднять алые паруса не в море, как планировалось для съемок, а прямо на подходе к Ялте.

Представьте себе картину: ясное летнее утро. Набережная заполнена курортниками. И вдруг из-за мыса выплывает настоящий, огромный корабль под ослепительно-алыми парусами. Ветер надувает шелк, корабль летит по волнам. Набережная замерла в оцепенении. Люди бросали мороженое, переставали дышать. Это было похоже на мираж, сошедший со страниц книги Грина.

Корабль подошел к берегу. На носу стоял он — Василий Лановой, в расстегнутой белой рубашке, с развевающимися волосами. Тамара, стоявшая в толпе, не могла поверить своим глазам. Актер эффектно сбежал с яхты, громко признался супруге в любви — а она в ответ улыбнулась и сказала: «Ты разбудил всю Ялту». Он сделал это для нее. Он подарил ей сказку наяву.

«Это был самый счастливый момент в моей жизни», — признавался позже Лановой.

Они прожили вместе десять лет. Тамара наконец-то забеременела, чего они оба страстно ждали. Казалось, жизнь вошла в идеальную колею. Но судьба нанесла Лановому второй, еще более страшный удар.

Тамара поехала в Михайловское, пушкинские места, организовывать творческие вечера. На обратном пути водитель «Волги», в которой она ехала, не справился с управлением. Страшная авария унесла жизнь Тамары и их нерожденного ребенка.

Когда Лановому сообщили об этом, он был на гастролях. Те, кто оказался рядом, вспоминали, что актер не кричал и не плакал. Он просто почернел лицом. Закрылся в номере на несколько дней, а вышел оттуда другим человеком — с сединой на висках и глубоко залегшей печалью в глазах. Сцена вновь стала его единственным спасением.

В 1966 году режиссер Александр Зархи приступает к съемкам монументального фильма «Анна Каренина». На роль Вронского утвердили Ланового. А вот Анну искали долго. Зархи пробовал десятки актрис, но все было не то. И вдруг он вызывает Татьяну Самойлову. Узнав об этом, руководство Госкино схватилось за голову: «Вы с ума сошли! Они же бывшие муж и жена! Со скандалом расстались, они ненавидят друг друга. Какая между ними может быть любовь в кадре?!»

Но Зархи был непреклонен: «Мне нужна именно эта искра. Их прошлое сработает на фильм».

И он оказался гениально прав. Встреча на съемочной площадке стала для Ланового и Самойловой испытанием. Прошло почти десять лет с момента их расставания. Многое было пережито, но боль еще жила где-то глубоко внутри.

В первые дни съемок царило невероятное напряжение. Они общались подчеркнуто вежливо, на «вы», избегали смотреть друг другу в глаза вне кадра. Но как только звучала команда «Мотор!», происходила магия. Их личная, не до конца пережитая боль, их воспоминания о юношеской страсти — все это вылилось в их персонажей.

Помните сцену скачек? Или сцену бала, когда Вронский смотрит на Анну так, что вокруг перестает существовать мир? В глазах Ланового горел не только актерский азарт, там была подлинная мука. Ему было легко играть любовь к этой женщине, потому что его тело, его душа помнили это чувство. Самойлова признавалась: «Нам было легко играть, потому что ничего не надо было выдумывать. Мы играли себя тех, прежних».

Фильм имел оглушительный мировой успех. Но как только прозвучала команда «Стоп, снято!» в последний съемочный день, они разошлись в разные стороны. Никакого воссоединения не произошло. Искусство забрало их прошлую любовь себе, переплавив ее в кинопленку.

После выхода фильмов «Павел Корчагин» и «Анна Каренина» популярность Ланового приобрела характер стихийного бедствия. Поклонницы караулили его у служебного входа Театра имени Вахтангова, исписывали губной помадой стены в подъезде его дома, звонили по ночам и дышали в трубку.

Лановой, воспитанный в строгих крестьянских традициях, терпеть не мог фамильярности. Он никогда не заводил романов с фанатками и держал дистанцию, но при этом оставался истинным джентльменом.

Среди театралов до сих пор ходит история о «девушке на коврике». Однажды зимой, возвращаясь поздно вечером после спектакля, Василий Семенович обнаружил у дверей своей квартиры спящую девушку. Она приехала из сибирской глубинки, денег на гостиницу не было — решила ночевать прямо на коврике своего кумира.

Любой другой вызвал бы милицию. Но Лановой, тяжело вздохнув, перешагнул через нее, открыл дверь, а затем... вынес ей на лестничную клетку табуретку, горячий чай в термосе, бутерброды и теплое одеяло.

«Пей, грейся, — строго сказал он своим знаменитым бархатным баритоном. — Но чтобы утром духу твоего здесь не было. Иди учиться, работай, а не по подъездам чужим ночуй!»

Одной из его ранних работ был фильм «Коллеги» (1962). Режиссер попросил актера присутствовать на реальной операции. Тот тогда много курил — по две пачки в день. Увидев, как оперируют легкие курящего человека, Лановой в один момент навсегда бросил курить.

Интересно, что параллельно с драматическими ролями он блестяще показывал себя и в комедийном амплуа, хотя и крайне редко. Легендарный эпизод в фильме «Полосатый рейс» — ярчайшее тому подтверждение.

Съемочная группа находилась в Одессе. Лановой приехал туда просто отдохнуть на море. Режиссер Владимир Фетин, увидев загорелого, спортивного красавца актера на пляже, подошел и взмолился: «Вася, выручай! Нужен король пляжа, пижон, мажор. Роль на десять секунд, но без тебя никак!»

Лановой отнекивался — негоже «Корчагину» и «Вронскому» в комедиях в плавках щеголять. Но Фетин уговорил. Лановой надел модные темные очки, разлегся на песке и произнес фразу, ставшую бессмертной: «Красиво плывут... Вон та группа в полосатых купальниках!»

Через секунду мимо него, сметая отдыхающих, неслись настоящие тигры. Самое смешное, что на премьере фильма Лановой чуть под стул не сполз от хохота — он даже не предполагал, что этот крошечный эпизод вызовет такой шквал смеха в зале и навсегда уйдет в народ. Часто шутил: «Я сыграл столько серьезных ролей, Гамлета, Вронского, принцев, а люди на улице мне кричат: «О, группа в полосатых купальниках пошла!».

Но главной ролью, визитной карточкой, тенью, следовавшей за ним всю оставшуюся жизнь, стал Иван Варавва из легендарного фильма «Офицеры», снятого в 1971 году режиссером Владимиром Роговым.

Удивительно, но Лановой трижды (!) отказывался от этой роли. Прочитав сценарий, он возмутился: «Что это за картонный персонаж? Алексей Трофимов (его играл Георгий Юматов) — живой человек, он женится, воюет, растит детей. А мой Варавва? Ходит весь фильм влюбленный в чужую жену, Любу, как преданная собака, ни семьи, ни детей, только саблей машет да приказы выполняет. Это не живой человек, это плакат!»

Роговой и автор сценария Борис Васильев долго убеждали актера. И наконец Васильев нашел нужные слова. Он сказал: «Вася, пойми. Трофимов — это быт армии, ее тяжелый, повседневный труд. А твой Варавва — это ее поэзия. Это ее романтика, ее высокий дух. Ты должен сыграть мечту об идеальном русском офицере — благородном, готовом отдать жизнь за Родину и молча, без единого грязного намека, всю жизнь любить одну женщину, жену своего лучшего друга. Это рыцарство, Вася. Сыграй рыцаря!»

И Лановой сдался. И сыграл так, что тысячи мальчишек после выхода фильма на экраны пошли в военные училища. Сцена, где Варавва, уже ставший генералом, прыгает в поезд к Любе, чтобы просто подарить ей цветы и исчезнуть — это эталон кинематографической романтики, который до сих пор вызывает у зрителей слезы.

На съемках «Офицеров» произошел еще один примечательный случай. Отношения Ланового и Георгия Юматова, игравшего Алексея Трофимова, до фильма были, мягко говоря, натянутыми. За много лет до этого Лановой заменил коллегу в фильме «Павел Корчагин». Юматов тогда сорвался, ушел в загул, и роль отдали молодому актеру. Юматов не мог простить этого. И вот режиссер сводит их на одной площадке, где они должны играть лучших друзей.

Первые дни даже не здоровались. Но постепенно магия кино и глубина материала сделали свое дело. В сцене, где они встречаются после долгой разлуки, обнимаются, проверяя, живы ли, сработала какая-то внутренняя мужская «химия». Вражда растаяла. После «Офицеров» Лановой и Юматов стали настоящими друзьями и поддерживали друг друга до самой смерти Юматова.

Не менее ярким был опыт Ланового в «Семнадцати мгновениях весны». Татьяна Лиознова пригласила Василия Семеновича на роль обергруппенфюрера СС Карла Вольфа. Тот сначала оскорбился:

— Я, ребенок войны, переживший оккупацию, буду играть фашиста?!

Лиознова спокойно ответила:

— А ты почитай сценарий. Вольф — не тупой мясник. Он блестящий интеллектуал, умный, хитрый, опасный враг. И врага такого масштаба должен играть красивый, умный актер. Иначе победа над ними не будет иметь цены.

Лановой понял задумку режиссера. Его Карл Вольф получился чертовски обаятельным, элегантным, излучающим опасность интеллектуалом. Позже реальный Вольф, который был еще жив и видел сериал, передал Лановому через Юлиана Семенова бутылку коньяка в знак признательности за то, что его не изобразили карикатурным идиотом. Коньяк, правда, не смущаясь, выпил Семенов, пока ждал в аэропорту самолет..

Мало кто знает, но роль, которая стала одной из самых ярких в карьере Ланового — ослепительного повесы Анатоля Курагина в киноэпопее Сергея Бондарчука «Война и мир», — досталась ему после грандиозного скандала с режиссером.

Когда Бондарчук начал кастинг, Лановой был уверен: он рожден для роли князя Андрея Болконского. Умный, рефлексирующий, трагический аристократ — это был абсолютно его масштаб. Но Бондарчук, обладавший невероятным режиссерским чутьем, отдал Болконского Вячеславу Тихонову. А Лановому предложил Курагина.

Для Василия Семеновича это было оскорблением. «Играть эту пустую, смазливую бездарность? Этого кудрявого хлыща, у которого в голове только вино и женщины? Ни за что!» — вспылил Лановой и отказался.

Бондарчук приглашал его дважды. Лановой дважды хлопал дверью. В третий раз режиссер пришел к нему сам и сказал фразу, которая перевернула отношение актера к роли:

«Вася, ты ничего не понял. Курагин — не пушка, стреляющая по воробьям. Он — разрушительная стихия. Он сжигает все на своем пути, потому что в нем кипит бешеная, неконтролируемая жизненная энергия. Сыграй мне падшего ангела!»

И Лановой сыграл. Его Анатоль получился не просто картонным соблазнителем. В сцене, где ему отрезают ногу на операционном столе после Бородинского сражения, в глазах Ланового было столько неподдельного ужаса, боли и осознания расплаты за свою беспутную жизнь, что у зрителей стыла кровь. Эта роль доказала всем: за красивым фасадом скрывается глубочайший драматический талант.

В Вахтанговском театре Лановой сыграл десятки ролей, каждая из которых становилась событием. Его герои были разными, но в них всегда чувствовалась внутренняя опора, стержень, который не ломался ни при каких обстоятельствах. Он умел сделать так, что зритель верил: этот человек не предаст, не солжет, не отступит.

Знаменитый спектакль «Принцесса Турандот» был визитной карточкой театра. Лановой играл в нем принца Калафа. Постановка была полна импровизаций, острых шуток на злобу дня, которые актеры придумывали прямо на ходу.

Екатерина Фурцева, всесильный министр культуры СССР, этот спектакль недолюбливала за его «вольнодумство». Перед важным правительственным показом она строго-настрого запретила актерам отходить от утвержденного текста пьесы. «Никакой отсебятины!» — грозно приказала министр.

Начался спектакль. Фурцева сидела в правительственной ложе. Актеры играли скованно, боясь сказать лишнее слово. Представление получалось сухим и скучным. И тут из-за кулис вышел Лановой.

Его Калаф должен был разгадывать загадки Турандот. Подойдя к краю сцены и посмотрев прямо в ложу Фурцевой, Василий Семенович выдержал свою фирменную театральную паузу, хитро прищурился и выдал такую искрометную шутку о московском дефиците и бюрократах, которой вообще не было в сценарии.

Зал ахнул и рухнул от хохота. Партнеры по сцене побледнели, ожидая, что после спектакля их всех уволят. Фурцева в ложе нахмурилась... а потом вдруг не выдержала и громко рассмеялась вместе со всеми.

За кулисами Ланового спросили: «Вася, ты с ума сошел? Ты же рисковал карьерой!» На что он, сбросив чалму Калафа, пожал плечами:

«Театр без хулиганства мертв. А я не умею играть мертвечину. Если бы она нас закрыла — значит, так тому и быть. Зато зритель был счастлив».

В этом был весь Лановой: по-королевски бесстрашный на сцене и кристально честный перед самим собой.

После трагической гибели Тамары Зябловой он, казалось, закрыл свое сердце навсегда. Вся его жизнь состояла из театральных репетиций, съемок и гастролей.

Но в 1971 году он встретил актрису Ирину Купченко. Она была младше его на 14 лет. Тихая, интеллигентная, углубленная в себя, совершенно не похожая на ярких, шумных театральных див. В ней были какая-то загадка, внутренняя чистота и невероятное благородство.

Они поженились тихо, без прессы и пышных торжеств. Это был союз двух абсолютно созвучных душ. В их доме на Арбате редко бывали шумные компании. Они предпочитали проводить вечера за чтением книг, беседами, слушали классическую музыку. Лановой называл ее своим спасением, своим ангелом-хранителем. Его брак с Ириной Купченко стал одним из самых крепких и уважаемых в актерской среде. Их союз был не только семейным, но и творческим: они поддерживали друг друга, делились опытом, помогали в работе.

Семья для Ланового была тихой гаванью, местом, где можно отдохнуть от суеты, набраться сил, чтобы снова выйти на сцену. Он ценил домашний уют, простые радости, возможность побыть с близкими.

В этом браке родились двое сыновей, которых назвали в честь великих русских поэтов — Александр (в честь Пушкина) и Сергей (в честь Есенина). Василий Семенович был сумасшедшим отцом. Он обожал сыновей, читал им на ночь стихи, водил в походы. Хотел, чтобы они выросли настоящими мужчинами, далекими от актерской богемы. И действительно, оба сына не пошли по стопам родителей: Александр стал историком, Сергей — экономистом.

Казалось, Лановой выстрадал свое право на безмятежное счастье. Но судьба готовила ему самый страшный, невыносимый удар в конце пути.

В 2013 году пришла трагическая весть: младший сын Сергей внезапно скончался от сердечного приступа в возрасте 37 лет.

Как пережить смерть собственного ребенка, когда тебе уже под восемьдесят? Для Ланового и Купченко это стало катастрофой. В день, когда они узнали страшную новость, у Василия Семеновича был назначен спектакль «Посвящение Еве» в Театре Вахтангова, сложнейшая постановка.

Руководство театра хотело отменить ее. Но Лановой сказал: «Нет. Я выйду на сцену».

И отыграл весь спектакль блестяще, ни разу не запнувшись, не показав зрителям своей агонии. Только партнеры по сцене видели, как в кулисах он оседал, как у него тряслись руки и как врач делал ему уколы. Лановой вышел на поклон, зал аплодировал стоя, а он смотрел поверх голов зрителей в пустоту. Искусство снова — в который раз! — стало для него анестезией, единственным способом не сойти с ума. Это был великий, трагический актерский долг.

После смерти сына Василий Семенович заметно сдал. Спина оставалась такой же прямой, но в глазах поселилась скорбь. Утешением для них с Ириной Петровной стала внучка Аня, дочь Сергея. Девочка стала светом в их окне, ради нее они продолжали жить.

Василий Семенович в 70, в 80 лет сохранял идеальную осанку, юношескую талию и ни разу в жизни не позволил себе выйти на улицу небрежно одетым. Коллеги по Театру Вахтангова часто шутили, что Лановой, видимо, заключил сделку с дьяволом — время над ним было не властно.

Секрет его «вечной молодости» крылся в железной, почти военной самодисциплине, доставшейся в наследство от предков-земледельцев.

Каждое утро, в любую погоду, он делал жесточайшую зарядку. А приходя в родной театр, принципиально никогда не пользовался лифтом. Молодые актеры с одышкой плелись на третий этаж к гримеркам, а Лановой взлетал по ступенькам через одну, насвистывая мелодию. Но главным его сокровищем был голос. Этот обволакивающий, глубокий тембр он берег как величайшую ценность. Перед каждым спектаклем или концертом Лановой запирался в гримерке на час и распевался, издавая странные, гортанные звуки, похожие на рычание льва.

Однажды этот голос спас его от крупного штрафа. Василий Семенович ехал на дачу за рулем своей машины и немного превысил скорость. Его остановил молодой и строгий инспектор ГАИ.

Лановой опустил стекло. Инспектор, не узнав актера в темных очках и надвинутой кепке, сурово потребовал документы. Василий Семенович снял очки, посмотрел на милиционера взглядом Ивана Вараввы и произнес всего одну фразу, понизив голос до самых глубоких басовых нот:

— Командир... Ну не вели казнить!

Инспектор замер. Услышав этот голос, знакомый с детства каждому советскому человеку, молодой лейтенант вытянулся по стойке смирно, отдал честь и, заикаясь от волнения, отрапортовал:

— Товарищ генерал... то есть Василий Семенович! Счастливого пути! Берегите себя!

Лановой улыбнулся, подписал парню открытку, которая всегда лежала в бардачке, и поехал дальше.

В последние годы жизни Василий Лановой стал не просто актером — он стал символом. Символом памяти, совести и чести. Он был одним из главных вдохновителей и сопредседателем движения «Бессмертный полк».

Каждое 9 Мая в любую погоду, несмотря на солидный возраст и подступающие болезни, он шел в первых рядах с портретом своей матери. Той самой Галины Ивановны, которая потеряла здоровье в холодных цехах химзавода. Шел и пел песни военных лет. Его голос, этот знаменитый баритон, разносился над Красной площадью.

«Для меня война — это не история из учебников, — говорил он. — Это свист пуль над головой в Стрымбе. Это мамины руки, сожженные химикатами. Это миллионы жизней, отданных за то, чтобы мы с вами сейчас дышали. Забыть это — значит предать себя».

Он до последних дней выступал с концертами. Читал стихи Пушкина, Маяковского, военную поэзию Гудзенко и Самойлова. Когда Лановой читал стихи, в залах стояла мертвая тишина, люди плакали. Он не просто декламировал — он проживал каждую строчку, бросал слова в зал, как драгоценные камни.

Лановой был признанным мастером художественного слова: он озвучивал документальные фильмы, например «Великая Отечественная», за что получил Ленинскую премию, выступал с собственными программами и записывал радиопостановки. Более шестидесяти лет служил в Театре имени Вахтангова. Даже в преклонном возрасте выходил на сцену и целиком по памяти, без суфлера и шпаргалок произносил текст. Коллеги отмечали, как всегда живо и свежо это звучало.

Каждая его роль была выстроена с ювелирной точностью: он не играл «красиво», он играл правдиво. Его герои могли ошибаться, сомневаться, страдать, но они никогда не были пустыми.

Коронавирус настиг его в январе 2021 года. Он боролся до конца. Ирина Купченко была с ним в больнице, держала за руку. Но 28 января сердце последнего рыцаря советского кино остановилось.

Когда его хоронили, шел снег. Тысячи людей провожали Ланового в последний путь аплодисментами. Ушел не просто великий артист. Ушла эпоха. Ушел человек, который доказал своей жизнью, что можно быть аристократом духа, родившись в крестьянской избе. Что можно сыграть идеального офицера так, что это станет правдой для миллионов. И что настоящая любовь, честь и достоинство — не пустые слова из старых пьес, а единственный смысл человеческого существования.

Его голос до сих пор звучит в памяти. Если закрыть глаза, можно услышать этот неповторимый тембр с чуть заметной, изящной паузой: «Родину защищать... Есть такая профессия, взводный». И пока мы помним эти слова, Василий Лановой остается с нами. Живой, стремительный, непобежденный.

Нелли Скогорева