Десятый выпуск «Ну, погоди!..». Заяц наблюдает, как на стройке экскаватор с летящим на тросе огромным стальным шаром сносит ветхие домишки. Остался лишь сельский деревянный туалет. С ним зловещий шар справиться так и не смог, поэтому загнал в землю уличный сортир, словно гвоздь.

Смешной эпизод. Но у меня в этот момент оживают старые воспоминания.

Когда мы только переехали в новый район, на нашей улице ещё стояли старые частные дома. Странно: вокзал, почти центр, а они находились совсем рядом, будто игнорируя, что под боком расцветают магазины, парикмахерские, кафе и кинотеатры. Домишки ютились на отшибе, в низине, по краям которой маячило небольшое болотце, кое-где там даже можно было провалиться в густую жижу по колено – ещё один привет нашего уездного средневековья. Видимо, поэтому строители не спешили освобождать это местечко – болото надо сначала осушить, а это непростая задача. Но домикам не повезло – их ждала такая же развязка, как и в «Ну, погоди!..».

Мы с мальчишками с замиранием сердца наблюдали работу этой штуковины. Вот шар раскачивается на тросе, вот заходит на цель – бревенчатую избу начала XX века. Она мужественно встречает смерть пустыми глазницами окон. Мы инстинктивно пригибаемся к земле, хоть и находимся на почтительном удалении. Многие пацаны боятся – а вдруг шар сорвётся с троса и полетит к нам? Но он с грохотом врезается в стену, и брёвна, потемневшие от времени, ломаются как спички. В воздух взлетают пыль, обрывки обоев. Круто! Прямо как в фильмах про войну, где на деревни падают немецкие бомбы.

А вот с соседним строением шар так быстро справиться не смог – в этом домике брёвна совсем чёрные и очень крепкие. Раз за разом они выдерживают удар круглой махины. Говорили, та изба возведена из старых промасленных шпал. Хозяева, видно, сэкономили и разжились списанным стройматериалом. Людям сильно повезло.

Так на улице осталось только четыре дома. Из одного люди сами съехали. С Витькой из крайнего дома мы дружили. Он старше меня на год и учил нас мастерить из старых велосипедных насосов «духовки» – примитивные пневматические ружья, стреляющие шариками из пластилина. Для них выпиливали из дерева ложу и затвор с длинным ударником, который приводился в действие оттянутыми медицинскими жгутами. Если в шарики помещали подшипники, это оружие оставляло глубокие вмятины на спинках деревянных скамеек, а подшипники застревали там, словно ружейная дробь.

Витька рассказывал, что старый дед, живущий в одной из оставшихся избушек, очень переживал – ему не разрешили прирезать к крохотному огородику земли «уехавшего» дома. «На кой тебе их земля? – удивлялись Витькины родители, общаясь с соседом. – Скоро и свою потеряешь».

Но больше всего нас манил третий дом. Там жила старенькая Прося – крохотная бабушка с вечно печальным сморщенным личиком. Бабушка держала кур, а ещё раньше у неё была корова. Но бурёнка от грохота приближающихся строек перестала давать молоко, и старушке пришлось расстаться с кормилицей. К тому времени Прося почти не ходила, и Витькины родители по её просьбе приносили из магазина продукты, а раз в неделю отправлялись на рынок за молоком. Этим молоком порой она угощала и нас.

Баба Прося приглашала в дом, мы входили в сени, а потом и в самые недра её жилища, которое нам всегда казалось очень необычным. С улицы домик бабушки смотрелся развалюхой, но внутри выглядел просторным. Только кухонька совсем небольшая. У старенькой двухконфорочной плиты и суетилась баба Прося.

– Нате-ка свеженького, мне всё равно много, – она наливала из старой глиняной крынки с росписями белую жидкость по эмалированным кружкам, и мы жадно пили. Иногда нам перепадали и пирожки – баба Прося, пока хватало сил, пекла их в русской печке.

На стене одной из комнат висел иконостас из старых фотографий. Муж бабы Проси погиб ещё в финскую, а её братья сгинули в Великую Отечественную на разных фронтах.

– Василий-то мог схорониться, в обеспечении ведь служил, – горевала баба Прося о любимом младшем брате. – Нет, выпросился на передовую, в самый конец войны! Попал в штурм Берлина…
– Бабушка, а вы тут давно живёте? – помню, как-то я спросил Просю.

– Да сколько себя помню, – закряхтела бабушка. – Тут и моя мама родилась, и её мама. Дом-то старый, крепкий, он ещё сто лет простоит. Пока дед был жив, велел за домом ходить, а когда сил не станет, тогда уж он сам за тобой походит. Мол, заговорённый дом-то. Стены вишь какие! Ещё царя помнят.

Баба Прося трогала крепкие брёвна, и мы удивлялись: как это – «царя помнят». Неужели сам царь бывал здесь? Но Витька объяснил, что бабушка имела в виду царские времена.

Однако вскоре пришёл срок и Просиному домику. Старушка не дожила до выселения, скончалась от старости. Мы с пацанами молча наблюдали, как в её доме суетились какие-то люди в костюмах. А через некоторое время появились две заплаканных женщины в чёрных платках и мужчина с густыми седыми усами – видимо, родственники. Бабушку они почему-то вынесли не через дверь, а через окно. Это нас очень удивило.

Прося лежала в гробу нарядная, в богатом сарафане, красиво расшитом платке, на её ушах блестели большие кольцевидные серьги, а на груди покоилось ожерелье-монисто. Мы побоялись приближаться, а вот Витька, как самый смелый, подошёл к гробу чуть ли не вплотную. Он рассказывал, что ожерелье состояло из десятков старинных монет. А ещё говорил, что его родители предложили родственникам усопшей уложить последний путь бабушки еловыми ветками, как положено, но те категорически отказались.

Старушку увезли, её дом долго стоял пустой. Родня бабушки лишь повесила замки на двери и забила окна досками. Вскоре Витька начал нас подначивать:

– Давайте залезем туда, посмотрим, что осталось. Наверняка есть старинные вещи. Может, даже монеты найдём.

– Да ну тебя, ещё бабка проклянёт с того света! – боялись дворовые ребята.

Я был постарше, учился в классе шестом, но эта идея тоже не вселяла оптимизма. Хотя куда больше боялся, что нас схватят, и тогда не миновать детской комнаты милиции.

Но всё же мечта найти старинные монеты бередила душу, и я согласился составить Витьке компанию.

В дом залезли под вечер. На улице шумел дождь, поэтому мы рассудили, что нас не будет видно и слышно. Рослый Витёк притащил отцовский гвоздодёр, без труда подцепил проушины примитивного навесного замка и вырвал их с корнем. Мы осторожно проникли внутрь, освещая путь карманными фонариками.

Веранда и сени встретили затхлым запахом. Наверное, так пахнут все осиротевшие дома, но здесь вдобавок сказывалась близость болота.

– Надо отыскать бабкин сундук или ларь, – предложил Витька. – И в шкафах пошуровать.

Мы прошли в комнату. Бабушкина кровать по-прежнему стояла в углу, но без матраса и перины, луч фонарика выхватывал панцирную сетку. Мебели не было, только парочка пустых шкафов. Фотографии со стен тоже исчезли.

– Родственнички всё прибрали, – ворчал Витька.

Мы зашли в соседнюю комнату, но там нас также встретило пустое пространство. И никаких сундуков.

– Слушай, здесь как-то всё не то, – заметил Витька, когда мы покинули вторую комнату.

– Просто в темноте все предметы кажутся меньше, – заумничал я.

– Это и я знаю, – прошептал Витька. – Я о другом.

Он посветил на стену. На ней висели фотопортреты бабушкиного мужа и братьев! Хотя я мог поклясться, что всего полминуты назад их не было! По спине пробежали струйки холодного пота.

– Может, нам показалось, что их не было? – предположил Витёк. – Тут темно как в гробу. Подпол надо бы проверить. И на чердак слазить.

– Вот в подпол я точно не полезу, – сразу открестился я. – Там воды, наверное, по горло.

– Ладно, подпол беру на себя. А ты подстрахуй.

Витька шёл впереди. Он посветил в сторону кухни и крикнул:

– Смотри!

– Что там? – я проследовал взглядом за кружком света и ничего не понял. – Вроде всё как обычно.

– Печки нет!

И вправду, печка куда-то испарилась. Может, её разобрала бабушкина родня? Но тогда бы остались следы демонтажа. А тут стены выглядели абсолютно нетронутыми, будто печки никогда не было.

– Блин, что это?

Свет Витькиного фонаря уткнулся в знакомый предмет. На кухонном столике стояла глиняная крынка – та самая, из которой бабушка потчевала нас молоком. Но наши волосы поднялись дыбом совсем по другой причине. Над крынкой клубился пар, словно молоко только что кипятили!

Как мы бежали из Просиного дома, не описать никакими словами. Я-то ещё более-менее, а Витька дрожал как банный лист – ведь он жил с бабушкиной избушкой по соседству и теперь боялся покойницы сильнее мелких дворовых гавриков.

Правда, ничего с нами не случилось. Единственная странность, которую приметил Витька, – спустя некоторое время на дверях бабушкиной развалюхи снова появился замок. Но кто его повесил и когда, осталось неизвестным.

Последние три дома снесли спустя полтора или два года, когда осушили болото. Витька с родителями переехал в другой город. Шар, разрушитель миров, снёс их постройку без особых проблем. Но с избушкой Проси ему пришлось повозиться – от удара стены только осели, дом упорно отказывался разлетаться в щепки. В итоге строители пригнали бульдозер, он сгрёб остатки жилища в кучу хлама, которую вывезли грузовики.

Пока там не развернулась стройка, я несколько раз приходил на пустырь, оставшийся на месте домов. На участке бывшего Витькиного жилья зияла ровная площадка, даже остатков фундамента не было видно. А вот на месте дома бабы Проси прослеживалась чёткая линия крепкого камня. И внутри этого остова – глубокая яма, куда мы с Витькой так и не добрались.

Она была заполнена мутной водой, до сих пор пахнущей тиной.

Дмитрий БОЛОТНИКОВ,
Владимирская область
Фото: Shutterstock/FOTODOM

Опубликовано в №39, октябрь 2026 года