© Луганский Информационный Центр

О своей профессии, страхах, вере и творчестве в отмечаемый сегодня Всемирный день анестезиолога рассказывает московский врач анестезиолог-реаниматолог и талантливый прозаик Константин Леушин, четвертый год работающий во фронтовых госпиталях в зоне СВО.

ЖИЗНЬ МЕЖДУ ОПЕРАЦИЯМИ

После окончания Краснолиманского медучилища, до поступления в Днепропетровскую медакадемию, я год работал фельдшером на скорой помощи. Было много интересных клинических случаев, даже роды пришлось принимать в скорой по пути в роддом! Но однажды судьба свела меня с настоящим профессионалом — анестезиологом, с которым мы госпитализировали пострадавшего с ножевым ранением в живот. Несмотря на тяжесть состояния и массивную кровопотерю, нам удалось его несколько стабилизировать и довезти до Славянской ЦРБ. Мне очень понравилось работать с этим интеллигентным, грамотным и выдержанным старшим коллегой. Много позже я даже написал о нем рассказ, который так и называется — «Крутой Чел».

Наибольшее влияние на меня оказали мои первые, отнюдь не знаменитые наставники — анестезиологи-реаниматологи с богатым клиническим опытом. Я по сей день вспоминаю о них с любовью и благодарностью. В моей последней книге «Чудеса встречаются» о них много сказано. По духу мне близок знаменитый хирург Николай Иванович Пирогов. К сожалению, далеко не все мои коллеги знают Пирогова как первого военного анестезиолога, многократно применявшего тот же Aether pro narcosi (эфир для наркоза — прим. ЛИЦ) на Кавказской 1847-го и Крымской войне 1853–1856 годов.

В те минуты, когда операционная пуста, а следующего раненого еще не привезли, если есть связь, запрашиваю группу эвакуации, чтобы узнать сколько везут раненых и в каком они состоянии. Смотрю: все ли у меня собрано, все ли под рукой. Если ожидается тяжелораненый, обсуждаем с коллегами план действий. Пока не привезли, как и все, открываю свой телефон и смотрю, кто из близких и друзей мне написал, и отвечаю, также просматриваю ленту новостей.

Никаких ритуалов у нас нет. Операционная у меня сейчас в соседней комнате, и я весь день хожу туда — обратно. Конечно, стараюсь не ругаться и после удачно выполненной манипуляции, я, как любой православный, автоматически повторяю: «Слава Богу!».

Как правило, меня будят сообщения от медиков передовых групп — сколько они везут к нам раненых. Ставлю чайник и, окидывая свежим взглядом операционную и палату реанимации, прикидываю: какие медикаменты или перевязочные надо пополнить со склада. Дальше завариваю свежемолотый кофе и готовлю завтрак для себя и «для того парня». Война войной, но иногда хочется людям приятное сделать!

СТРАХ И ЕГО ОТСУТСТВИЕ

Как и любой военнослужащий я боюсь оказаться тяжелым 300-м или попасть в плен. В первом случае не хочется быть ни для кого обузой. Во-втором — не хотелось бы до конца своих дней «отрабатывать» перед своими украинскими родственниками свое «почетное место» на сайте «Миротворец». Спаси меня, Боже правый, от этих скорбей! Кроме того, как и все вовлеченные в СВО я думаю о том, как долго и с какими жертвами будет продолжаться эта война.

Поскольку работаю в госпитале, наверное, поэтому страха как такового пока не испытывал. В процессе оказания неотложной помощи раненому, так же как и в московских клиниках, которые мы оставили на время СВО, мы с коллегами больше боимся совершить какую-либо врачебную ошибку или, не дай Бог, сделать какое-то осложнение, то есть ятрогению.

Другое дело — нехорошее предчувствие. Когда, например, почему-то становится некомфортно находиться в доме со всеми удобствами. Без объяснения причин ты оттуда уходишь, а на следующий день этот дом отрабатывает вражеский дрон и все сгорает.

Всем известно выражение: «страх потерял». Это касается как инстинкта самосохранения, так и профессиональных рисков. Страх, как и боль, эволюционно стоит на страже нашей жизни и здоровья. Поэтому, на мой взгляд, игнорировать чувство страха, как и острую боль, не стоит. Главное — не впускать страх в себя, не позволять ему отключить ваше сознание, тем более на войне.

ТИШИНА ПОСЛЕ БОЯ

Когда заканчивается смена и остаюсь один, часто думаю примерно об одном и том же: как так могло случиться, что в нашей большой семье, в которой не было ни злодеев, ни преступников, вообще не было никаких конфликтов между родственниками, с началом Русской весны появилась нетерпимость к другому мнению, а с началом СВО — возникла ненависть друг к другу? Почему прекратилась дружба и ушла любовь?

Впрочем, после тяжелого дня мне помогает заснуть русская классическая литература, чай с медом и магния глицинат. И еще есть место, куда я мысленно возвращаюсь, чтобы восстановиться — это мой родной Красный Лиман, где я родился, вырос и закончил медучилище. Еще есть недавно освобожденный город Покровск (Красноармейск), где жили наши с братьями дедушка и бабушка. В детстве мы вместе проводили у них летние каникулы. Разумеется, когда мысленно туда возвращаюсь, все родственники встречают меня, как и прежде.

ВЕРА ИЛИ ЕЕ ОТСУТСТВИЕ

Если честно, я отношусь к тем, о которых говорят: «как беда до порога, так человек до Бога». Поэтому, с конца февраля 2022-го все чаще захожу в храмы, ставлю свечи и прошу всех святых за себя и за своих близких.

Когда на душе тревожно, мне помогает «Отче наш». Также прошу Николая Чудотворца о своих коллегах-медиках, работающих на «ноле», и о наших водителях, с риском для жизни вывозящих раненых. Когда принимаем наших погибших и отправляем их в бессрочный отпуск, про себя читаю молитву об усопших.

Для меня сегодня слово «чудо» означает означает нечто необъяснимое с точки зрения традиционной медицины, например оживление и выздоровление, казалось бы, безнадежных пациентов. Например, в 2022–2024 годах, когда я работал по линии ФМБА (Федеральное медико-биологическое агентство) России, на «скорой» в Белгородском приграничье. Однажды, по пути в госпиталь за раненым, мы заметили ДТП и остановились помочь местной скорой. Один из пострадавших, парень с травмой грудной клетки, был без сознания. Мы начали оказывать ему помощь, но у него, видимо, от ушиба сердца и кровотечения в плевральную полость случилась клиническая смерть. Пока ехали в близлежащую ЦРБ города Короча, мы всю дорогу вместе с фельдшерами проводили ему сердечно-легочную реанимацию: непрямой массаж сердца, ИВЛ, вводили адреналин и переливали кровезаменители. Все безрезультатно! Слава Богу, пока ехали около получаса у меня хватило сил прокачивать ему грудную клетку. В реанимации ЦРБ пострадавшего подключили к аппарату ИВЛ и продолжили реанимацию. Нашей бригаде ФМБА надо было спешить за раненым. Я записал телефоны местных коллег, чтобы узнать причину смерти и уехал за ранеными. Каково же было мое удивление, когда на следующий день я узнал, что мой «крестник» жив и, более того, пришел в ясное сознание! Как реаниматолог с четвертьвековым стажем могу сказать, что это поистине чудо или Божий промысел!

ЛЮДИ, КОТОРЫЕ ОСТАЛИСЬ ТАМ

К тем врачам, которые остались по ту сторону и продолжают работать, у меня чувства сложные. Несмотря на наше противоположное отношение к причинам этой войны, мы вместе подпадаем под Женевскую конвенцию 1947 года о неприкосновенности врачей в военных конфликтах. Поэтому, если они остались верны своему врачебному долгу и не совершали воинских преступлений по отношению к нашим пленным и гражданскому населению, я испытываю к ним чувство уважения, соответствующее их профессиональному уровню.

Среди них есть те, кого я не просто знал лично, но и с кем дружил. Мы же вместе учились в Краснолиманском медучилище, а потом в Днепропетровской медакадемии! С некоторыми вплоть до начала СВО через соцсети я поддерживал дружеские отношения. Если бы мог передать им одно сообщение — без политики, только по-человечески — то сказал бы: «Мы с вами обо всем договоримся, только постарайтесь остаться в живых!».

БУДУЩЕЕ, КОТОРОЕ НЕ ОБЕЩАНО

Плана на тот день, когда все закончится, у меня как такового нет. Я себе не представляю, как при нынешней военно-политической ситуации все это должно закончиться? Поэтому как и все мои товарищи просто хочу достойно дожить до этого дня.

Думая о возвращении к мирной жизни, приходится отметить, что с учетом своей специальности я спокойно никогда и не жил. Наверное, вместо боевой политравмы снова начну лечить «автодорожку» с такой же кровопотерей или проводить наркозы при реконструктивных операциях в травматологии. Ведь когда закончится СВО, раны не у всех бойцов скоро затянутся. Надо признать, что все мы, вольные и невольные участники СВО, за это время изменились в своем мировоззрении.

Вспоминать, в первую очередь, буду людей, конечно: военных, которых повстречал за ленточкой, врачей, фельдшеров и медсестер в госпиталях, а также наших волонтеров в тылу. Если б не эта война, никогда бы не подумал, что у нас есть военные, готовые отдать свою жизнь «за други своя», медики, отворявшие свою кровь для раненых, или волонтеры, готовые снять с себя последнюю рубашку.

ТВОРЧЕСКАЯ СОСТАВЛЯЮЩАЯ

Знаете, наверное, поговорку-перифраз: «Тяжела и неказиста жизнь врача-анестезиста»? Это, конечно, утрировано, но поверьте, что жизнь врача анестезиолога-реаниматолога весьма многогранна и очень динамична. Выражаясь пафосно, мы умираем или воскресаем с каждым нашим пациентом. На самом деле, не можем о них забыть, когда уходим домой. Если говорить сухим языком, то издержки профессии накладываются на наше личное пространство. Все это требует какого-то эмоционального выхода. Для себя я нашел путь через литературу.

Литература для меня — это лекарство для души, с помощью которого я гармонизируюсь. Свобода излагать свои мысли, пусть даже только на бумаге. После выхода новой книги — это радость признания и повод для общения с единомышленниками. Наконец, литература, вместе с медициной, помогает мне жить «на полную катушку».

Знаете, я как-то задумался: а может ли современный врач одновременно быть интересным писателем? Начал изучать биографии врачей, ставших знаменитыми писателями. Например, Вересаева, Чехова и Булгакова, и для себя понял, что высокохудожественные произведения того же Антона Павловича и Михаила Афанасьевича были написаны в то время, когда они уже отошли от своей врачебной практики. То же можно сказать о нашем современнике — враче Андрее Убогом, после выхода на пенсию написавшего книгу рассказов «Моя хирургия». К слову сказать, наши знаменитые врачи-труэнты (доктора, добившиеся значительных успехов в иных, не связанным с медициной сферах), такие как Федор Углов или Николай Амосов, в своей мемуарной литературе высоким художественным слогом не отличились. Другое дело острая публицистика Викентия Вересаева! То есть, хочу понять, как из условных историй болезни рождается настоящая литература, и поделиться с читателями своими мыслями на этот счет.

Предсказуемо, мой литературный замысел складывается из истории всей моей нескучной жизни и будет основан на реальных событиях. Ведь наша эпоха больших перемен принесла много горя и пищи для размышлений, что плохо для простого человека и хорошо для писателя. Но, видит Бог, для того чтобы замысел реализовался в значимое произведение, должна закончиться эта война, пройти какое-то время для переосмысления и моего творческого взросления.

• врач
• праздник