20 лет назад ушла из жизни Нея Зоркая — критик и историк кино, оставившая яркий след в советской и постсоветской культурной жизни. Андрей Плахов вспоминает об этой замечательной женщине, обладавшей особенным острым чувством юмора, который проявлялся и в ее текстах, и в жизни.

Вклад Неи Марковны в киноведение и кинокритику велик, но попытаемся определить его в одной ключевой фразе: она рассматривала кино как фольклор, то есть в своей основе народное творчество. И этим отличалась от не менее талантливых коллег ее поколения, образовавших плеяду легендарных кинокритиков эпохи оттепели. В ней не было решительно никакого снобизма, и она писала про фильмы Тарковского или Висконти с таким же энтузиазмом, как про лубок, ставший, по ее убеждению, прообразом раннего русского кинематографа.

И сама была абсолютно фольклорным типом, персонажем басни или искрометного анекдота. Когда я делал первые шаги в профессии, а Нея Марковна уже пребывала в статусе классика и мэтра кинокритики, она устроила мне страшный разнос. Я заказал ей статью для издания, в котором работал, а секретарша редакции не совсем вежливо ответила ей по телефону. Я всячески извинялся, но Нея Марковна была непреклонна. Она сказала грозно: Шкловский и я… наши имена известны в московской печати... Я затрепетал и с огромным трудом уговорил ее сменить гнев на милость.

А ее имя и впрямь было слишком известно. Нею Марковну исключили из КПСС и запретили печататься после подписания писем в защиту Даниэля и Синявского, Гинзбурга и Галанскова. Друзья, работавшие в «Спутнике кинозрителя» — газете Московского фестиваля, предложили ей опубликовать статью под псевдонимом — для заработка, в котором она очень нуждалась. Спросили: как подписать? Зоркая сказала: да поставьте Б. Московская. Так и сделали.

Это был тяжелый, драматичный для опального критика период, но и тогда она сохраняла ироническое отношение как к окружающему абсурду, так и к самой себе («я и Шкловский» — это тоже была форма самоиронии).

Вспоминая о тех временах, выдала формулу: исключение из партии — это как если ты бросил курить: очень похожее ощущение. Нея Марковна знала, о чем говорила. Она курила так фанатично, что, по ее словам, готова была переплыть Волгу, если на другом берегу валялся желанный окурок. А в командировке в Стокгольме в отсутствие минимальных средств отслеживала каких-то подозрительных чернокожих типов на вокзале, которые бросали на пол недокуренные сигареты. Апокриф, «фольклор от Зоркой», естественно. Но вот факт: бросила отравлять себя и пространство столь же радикально, как и курила,— раз и навсегда.

Как-то, когда мы уже были в дружеских отношениях, я зашел к Нее Марковне домой без предупреждения и опять принялся извиняться: «Вы, наверное, работали». Она посмотрела на меня иронически и произнесла: «Андрей, если вы трудитесь в поте лица, а к вам заходит гость или коллега, и вы при этом недовольны, значит, вы настоящий графоман!» И тут же предложила «чего-то выпить и закусить».

Ее удивительный, приятно скрипучий голос, ее любовь к простым вещам и простым радостям, среди которых кино тоже занимало свое место — важное, но далеко не единственное — все это невозможно забыть.