В памяти народной Бутусов так и остался лидером группы «Наутилус Помпилиус», с момента распада которой прошло уже почти три десятилетия, а его последующие проекты, включая «Ю-Питер», не более чем бонус-трек к его судьбе. Хорошая музыка, отличная музыка — но для разговора этого мало. Любой разговор о Бутусове отсылает нас к той эпохе, кумиром которой он стал. Его тогдашние фанаты тоже уже не юны, русский рок успел заработать репутацию глубокого ретро — но ведь молодость была, молодость что-то значила?

Для русского рока Вячеслав Бутусов стал одной из осевых фигур — не предтеча, не эпигон, но воплощение зрелости жанра. Время, на которое пришелся пик популярности «Нау», тоже можно назвать осевым. От первых трещин в советском монолите до распада страны и утверждения нового уклада жизни прошло всего пять или шесть лет, и эти годы мы прожили под песни Бутусова.

Особенности эпохи определили уникальное место русского рока, которое ни до ни после него не занимал никакой музыкальный стиль. Рок не просто обеспечивал звуковой фон человеческой жизни, он влиял или пытался влиять на ее содержание. Советский официальный язык мутировал, исчезал на глазах, его клишированные формулы уже ничего не объясняли, не вдохновляли и вызывали лишь раздражение. Если у интеллигенции был в ходу сам- и тамиздат, то широкие народные массы стали нуждаться в альтернативном языке для описания реальности, тем более что сама реальность подвергалась переоценке и в ней обнаруживались новые феномены. Например, вдруг все открыли, что, оказывается, нелегко быть молодым, и эта тяжесть, эта потерянность, которую внезапно ощутило целое поколение, нуждалась в отработке на уровне идей и формул.

Роль такого альтернативного языка взял на себя русский рок. В чисто музыкальном плане можно было предпочитать что-то иное (мне тогда были милее классика, диско и даже блатняк), но в атмосфере рока жили мы все, его язык был для нас общим.

По сути, расцвет русского рока был ренессансом модерна. Я имею в виду не стилистическое новаторство, с этим как раз все было средненько, а модернистское стремление породить новые смыслы, которые могли бы изменить мир, преобразить жизнь и самого человека. Публика это чувствовала, поэтому так часто говорилось: «Да бог с ней, с музыкой, ты слова, слова слушай!»

Перестроечный рок стал попыткой стихийной, низовой социальной инженерии, и «Наутилус Помпилиус» был на острие этой движухи. Конечно, Цой зажигательно требовал перемен, СашБаш отчаянно резал правду-матку и даже один псевдобуддист, ныне бородатый иноагент, на что-то витиевато намекал, но по части социального пафоса «Нау» был все-таки чемпионом. Песни расходились на цитаты, «Скованные одной цепью» по цитируемости могут сравниться с «Письмами римскому другу» Бродского.

Современный Екатеринбург — жесткий, тяжелый город. Подозреваю, что позднесоветский Свердловск был еще жестче. Перестроечные хиты «Нау» под стать родному городу группы. В то время я воспринимал их как порождение хтонической, земляной стихии, как музыку варваров — грубую и сильную (так Блок отзывался о стихах Маяковского). Но это задевало, цепляло и запоминалось.

Конечно, во многом это была заслуга автора текстов Ильи Кормильцева, которого можно назвать одним из немногих настоящих, по гамбургскому счету, поэтов в рок-среде. Но ведь именно Бутусов выбирал такие тексты (вспомним, что позже он записал альбом песен на стихи Евгения Головина, весьма закрученного поэта-мистика).

Впрочем, песни 90-х («Прогулки по воде», «Крылья», «На берегу безымянной реки») сделались мягче и мелодичнее, но и социальная миссия русского рока начала размываться. После 1993 года стало понятно, что будущее будут делать совсем другие люди, которые не собирают стадионов, но умеют собрать много денег. Апостол Андрей, обученный ловле человеков, новой эпохе не пригодился. Однако песни Бутусова все же проросли в будущее: композиции «Нау» составили основу саундтрека фильма «Брат», трек «Гудбай, Америка» прозвучал в «Брате-2», а «Брат-2», как известно — это сегодня «наше все» в идейном плане. Хотел ли этого сам Бутусов? Да кто ж его спрашивать будет?

Так мы жили под эти песни. Прощались с советским прошлым, презирали «парней с прыщавой совестью» (а то и сами себя в них узнавали), искали Бога «в комнате с белым потолком», а потом и с Америкой попрощались. Получилась целая энциклопедия эпохи, которую, впрочем, сегодня редко снимают с полки и открывают — вон, корешок-то как запылился.

Символично, что на следующий день после Бутусова, 16 октября 1961 года, родился Евгений Хавтан. Он со своей группой «Браво», дебютировавшей в том же 1983 году, что и «Нау», — антитеза Бутусову. Вроде бы то и другое называют роком. Однако «Браво» — это уже не модерн, а постмодерн, который никогда не пытался быть актуальным, а потому и из моды выйти не может. Если Бутусов пытался осмыслить настоящее и повлиять на будущее, то Хавтан преуспел в воссоздании прошлого: по сути все, что публика знает о стилягах, известно из песен про Васю и оранжевый галстук. Под них сегодня с удовольствием танцует моя трехлетняя внучка. Эта музыка будет вечной — главное, не забывать менять батарейки. Музыка «Нау» осталась в своем времени, она для тех, кто хочет предаться ностальгии или у кого к этому времени есть интерес историка. А вот настанет ли еще когда-нибудь такая эпоха, когда музыка начнет искать большие объединяющие смыслы — это вопрос, который волнует меня, когда я думаю о Вячеславе Бутусове.

Фото на анонсе: Руслан Шамуков/ТАСС. Фото Игоря Караулова предоставлено Игорем Карауловым