Впечатление, будто его знает весь город. Ладно, не весь, преувеличил. Но половина - точно. И каждый второй считает долгом подойти, засвидетельствовать почтение, обсудить с Александром Леонидовичем последние новости в области, крае, стране и мире, справиться о делах, а в конце сопроводить пожелание здравия неизменным: "Чтобы вы были мне здоровы!" Тут все так говорят.

Спрашиваете, кто есть Драбкин и откуда у него подобная популярность в этих весьма отдаленных местах? Я вас умоляю!

Почетный гражданин Еврейской автономной области, полковник юстиции в отставке, в прошлом - прокурор района, ныне - автор двух десятков книг о родном крае и его обитателях.

Кого еще знать, как не Драбкина?

Личность, можно сказать, легендарная. И хлебосольная, в чем я тоже убедился.

Александр Леонидович перешел на "ты" примерно со второй минуты разговора, сразу предупредив: "Приезжай голодным. Готовлю классический еврейский обед. Для затравки - форшмак, потом эсик флейш - мясо в кисло-сладком соусе. И мит пирэжкес, что в переводе с идиш означает мясные пирожки".

Классику дополнял отварной папоротник, но это уже дань дальневосточным традициям. Хлеб тоже был свой, домашней выпечки.

Как было устоять под напором рвущего дистанцию гостеприимства?

- Шолом алейхем, Александр Леонидович!

- Воистину шалом! Всегда отвечаю только так. И весь Биробиджан этому же научил. Что красноречиво говорит о моей близости к русским, евреям, православию, иудаизму и даже к мусульманству. Я человек, близкий любым религиям.

И вообще, предлагаю общаться без лишних формальностей, тостов и прочего официоза. Можешь легко и непринужденно обращаться ко мне без отчества. Зови по имени.

- Тогда вот что имею вам сказать, Саша. А вы сидите и слушайте.

- Похоже на цитату из обожаемого мною Бабеля. Исаака Эммануиловича. Уже хорошо!

- Вы, уважаемый, не даете сказать, хотя уже сделали неприличное и даже сами не подозреваете.

- А шо такое?

- Рассказываю. Летел я ночью из Москвы в Хабаровск и читал в самолете вашу повесть "Стройбат. Команда 220". Время от времени громко смеялся, чем мешал спать соседям по салону. А как иначе было реагировать на истории про маму Риву, тетю Цылю, тетю Полю и даже тетю Фаню? Угораздило же вас этакое написать!

- Вижу, хочешь-таки сказать мне приятное, умаслить перед началом интервью? Можешь зря не стараться, сам во всем честно признаюсь. Дело в том, что не отношу себя к писателям. Хотя, надеюсь, имею право называться рассказчиком. Так говорила моя мамочка. Ее давно нет на этом свете, но никогда не вспоминаю о ней в прошедшем времени. Она всегда рядом.

Да, я с детства любил делиться с окружающими рассказами о том, что радует, волнует, вызывает слезы и смех. Поэтому и о стройбате не мог не написать. Это слишком горькая, но очень полезная и, как потом понял, нужная часть моей жизни. Я изложил на бумаге, как видел и чувствовал. Если чтение помешало тебе выспаться в самолете, прошу пардона. Но мне приятно думать, что прочитанное стало ответом на какие-то эмоции.

Хотя в книжке не только про смешное. Сначала вроде бы весело, а потом почему-то появляется желание заплакать.

- Вам было страшно, когда служили в армии?

- Конечно. Это сейчас я почти ничего не боюсь, а тогда очень даже.

В Ангарском военно-строительном отряде я соприкоснулся с самой что ни на есть матерой дедовщиной. Это 1976-1978 годы. Сейчас то время называют эпохой брежневского застоя, но о себе могу сказать, что от скуки точно не страдал, поскольку оказался среди уголовников.

Помню, однажды чуть не отгрыз в драке сопернику кусок шеи: до сих пор чувствую вкус чужой крови во рту. Сцепились намертво... Скромный тихий еврейский мальчик из Биробиджана сам никого бы не тронул, но мне не оставили выбора. Чтобы жить, надо было показать: следующему, кто сунется, вырву кадык.

Если бы дал слабину, запросто могли "опустить", а этого никак нельзя было допустить - проще умереть.

Однажды ночью меня ударили заточкой. Автоматически, инстинктивно успел прикрыться рукой, хотя даже не увидел лезвия.

К счастью, в моем отряде никого не убили, хотя калеками кое-кого сделали. Мы выживали. Я тоже...

Поэтому, когда говорят, будто Драбкин по жизни ничего не боится, - неправда. Было. Но прошло.

И в 1994-м, когда блатные приговорили меня к "вышке", проще говоря, к смерти, тоже страх ощущал - и за себя, и за детей. Мишка, сын, тогда еще маленький был.

Опера пришли и предупредили про базар между блатными, мол, Драбкина решено убирать. Ну местный смотрящий и сказал двум авторитетам: проверим, кто из вас понтуется...

- Обошлось?

- А иначе кто сидел бы сейчас перед тобой и кормил обедом? Ты бери еще, не стесняйся...

- А почему вы говорите, что армейская школа была вам нужна?

- Простой пример. Следователем прокуратуры я стал поздно, в тридцать четыре года. Когда общался с контингентом, мог разговаривать на их языке, что было весьма полезно: эта публика меня сразу понимала.

- Значит, блатной сленг - оттуда, со службы?

- Разумеется. Специально ботать по фене не старался, но, если требовалось, умел.

Прошел, так сказать, обучение в стройбате.

- А как получилось, что туда набирали зэков?

- Так всегда делали в советское время. Формально человека с двумя судимостями не разрешалось призывать в армию, но первую ходку по малолетке запросто могли не учитывать. Товарищ успевал отсидеть шесть лет в колонии для несовершеннолетних, потом три года добирал по-взрослому и шел Родину защищать...

Хотя не буду грешить, попадались там и очень хорошие ребята. Например, Коля Зинько по кличке Зона мне даже в чем-то помогал.

- Из-за пятой графы не обижали?

- Можешь написать на всю нашу любимую Россию, что с проблемой антисемитизма мне пришлось сталкиваться только в армии. Это было единственным местом, где меня били именно за то, что я еврей. Нигде на Дальнем Востоке ничего такого больше не было. Тем паче в Еврейской автономной области.

Скажу тебе, это самая интернациональная территория на планете. Она и создавалась в 1934 году как альтернатива мировому сионизму, а идиш получил статус государственного языка наравне с русским.

Хотя я, к примеру, был женат дважды и ни разу - на еврейке. Мой покойный тесть Яков Сигизмундович шутил, будто его мать еврейка, а отец - балтийский водолаз, но ничего еврейского в нем не было.

Здесь национальность становилась поводом для доброго анекдота, а не вражды. Вот представь ситуацию: на железнодорожном вокзале Биробиджана сидит русский мужчина, к нему подходит еврей и спрашивает: "Что делаете, уважаемый?" Тот отвечает: "Подъеврействую". - "В каком смысле "подъеврействуете"?" - "В прямом. Если скажу, что поджидаю поезд, вы, жиды, можете обидеться".

В этом и состоял местный коленкор, он же - юмор и колорит.

При этом, если какой-нибудь приезжий по глупости позволял себе назвать кого-то жидовской мордой, наши евреи не успевали ответить, первый русский биробиджанец тут же наказывал за оскорбление земляка, ударяя хама в лоб быстро и точно. Как говорит мой добрый приятель таксист Григорий Илларионович, чистый русский по национальности: "Ну, так у нас, евреев, принято..."

Еще пример. На месте, где сейчас стоит красивая филармония, которую тоже пора ремонтировать, когда-то был самодельный стадион. Там играли в футбол три любительские команды - русских, евреев и "бамовцев".

- А почему "бамовцев"?

- Ты такое удивительное спрашиваешь!

Кто, по-твоему, строил БАМ? Понятно, что заканчивали комсомольцы, но в 1938-м начинали-то зэки!

Вот команду бывших заключенных по старинке и называли "бамовской".

Был такой Валерка Геллер, высоченного роста, весь татуированный. Потом врачом стал. Он подходил и спрашивал: "Мужики, я сегодня за кого - за евреев или за "бамовцев"?"

Понимаешь? К подобным приколам относились легко. Да и сейчас в этом смысле ничего не поменялось.

- Биробиджан похож на Одессу?

- И да и нет. Если только манерой говорить, выражать вслух мысли.

Кстати, однажды в Одессе на Дерибасовской я заработал рубль: дал плохо игравшему баянисту двадцать копеек, попросил инструмент и сыграл как надо. В итоге народ набросал мне монеток, получился рубль. Вот это по-нашему, по-еврейски.

- Вы и сейчас играете?

- Редко, хотя инструмент есть.

- В деньгах не нуждаетесь?

- Пенсия у полковника юстиции вполне достойная. Но я все равно еще "немножечко шью": преподаю криминалистику и уголовное право. Есть такой еврейский анекдот: "Скажи, если станешь королем, что будешь делать?" - "Ну-у-у, управлять государством. И немножечко шить".

Вот и я подрабатываю слегка. Мне ведь лично для себя надо мало: чтобы хватало на жизнь да на издание своих литературных сборников. Хотя правительство области не так давно напечатало два дополнительных тиража книжек "Ох уж эти евреи" и "Городок, говоривший на идиш".

Сделали для собственных нужд: на подарки гостям, которые к ним приезжают...

- Давайте вернемся к тому, как вы стали юристом.

- В институт смог поступить с третьего раза. Дважды пробовал пробиться на юрфак в Дальневосточный государственный университет. Экзамены сдавал неплохо, но из-за слабенького среднего балла школьного аттестата не проходил по конкурсу и в итоге, как ты уже знаешь, угодил в стройбат.

После армии шансы стали выше, пошел во Всесоюзный юридический заочный институт, окончил его в 1984 году. Хотел стать следователем, но моя мечта исполнилась лишь через восемь лет.

Старший сын Илюшенька тоже пошел по моим стопам. Сейчас он уже в отставке, работает адвокатом в Хабаровске. И дочка Анечка - юрист по образованию, была помощником нотариуса.

- Почему вы пришли в прокуратуру только в начале девяностых?

- Сначала попал в комсомол, стал вторым секретарем Биробиджанского райкома ВЛКСМ по идеологии. Должность хорошая, перспективы отличные. Но меня сняли за "хулиганство".

- Что натворили?

- Ехал в УАЗике с заведующей отделом пропаганды райкома партии. За рулем сидел председатель районного профсоюза. Возвращались из командировки. На дороге голосовал мальчишка. Притормозили, он объяснил, что не успел на последний автобус. Просит: подвезите, люди добрые. На улице - октябрь и холод. Тем более мы проезжали через его село.

Но партийная дама сурово заявила: "Нечего всяких бродяг в машину тащить". Захлопнула дверь, и УАЗик укатил.

Я возмутился: "Таких коммунистов, как вы, Галина Николаевна, надо расстреливать! Публично. Чтобы все знали". Дама стала верещать, оскорблять меня.

Я попросил остановиться. Водитель пытался обратить все в шутку, я предупредил: тормозите, иначе выпрыгну на ходу либо заткну рот крикунье, надев портфель на голову.

После этого и началось... Хотели возбудить против меня уголовное дело за угрозу насилием. Прокурор района Фишман и начальник милиции Зверев воспротивились: предложили обеим сторонам выйти из кабинета, подумать и извиниться друг перед другом. Объявили бы нам потом для проформы по устному выговору.

Я вышел, подумал, вернулся и сказал, что теперь понял: таких коммунистов и вправду надо расстреливать. Прямо у здания райкома.

Ну мне и влепили строгача с занесением в личное дело.

Конечно, никакой портфель ни на кого я не надел бы. Это была фигура речи.

Но после скандала моя карьера в комсомоле закрылась. И о работе в органах мог даже не мечтать.

- Волчий билет...

- Он самый. Правда, у нас, у евреев, его еще желтым называют...

Помню, пришел устраиваться на швейную фабрику, где работал токарем до службы в армии. Не взяли!

Реально не знал, куда податься.

А дальше - как в кино. Иду по улице Ленина, рядом останавливается машина "Волга" номер 00-88. В ней - Леонид Школьник, главный редактор газеты "Биробиджанер штерн". Глубокомысленно спрашивает: "Ну?" В смысле, что случилось.

Честно отвечаю: работу не могу найти. Леонид Борисович говорит: "Выходи послезавтра". Я предупредил, что идиша не знаю и вообще - будут проблемы в обкоме партии. Школьник только рукой махнул: "Разберемся".

- И так вы стали журналистом?

- Да. Начинал с нуля, буквально с алфавита. Не то что слово, даже букву по-еврейски написать не мог, хотя на слух язык понимал: дома бабушка с мамой говорили между собой на идише.

Сперва писал по-русски, мои тексты переводили, потом и сам стал делать небольшие заметки. Для меня это было прежде всего возвращением в детство.

- Идиш в области был тогда в ходу?

- Не скажу, что широко. Но газету читали и за границей, сам факт существования национального издания имел политическое и культурное значение. Хотя тираж был небольшой.

В "Биробиджанер штерн" я проработал четыре года, потом недолго редактировал заводскую многотиражку "Комбайностроитель" на "Дальсельмаше", после чего меня позвали в редакцию "Биробиджанской звезды". Уже на русском языке. Именно там по трем моим публикациям возбудили уголовные дела: сначала я разматывал преступления как журналист.

- И вернулись к мечте о следствии?

- Однажды зашел на чашку кофе к другу, работавшему в прокуратуре. Пожаловался, мол, институт давно окончил, дипломированный правовед, а по специальности не работаю. Через пятнадцать минут я уже сидел в кабинете прокурора Еврейской области с редкой фамилией Брежнев.

Виктор Эммануилович дал мне два дня на раздумье. Чтобы ответить согласием, хватило одного. Но Брежнев рассчитывал, что возглавлю пресс-службу прокуратуры, а я пошел в криминалисты.

На следующее утро написал заявление, к обеду уже получил удостоверение сотрудника, а после трапезы - уголовное дело в производство.

Опять начинал с азов. Опытные коллеги помогали, подсказывали. Днем пахал на местах происшествий, ночами штудировал УК и УПК, корпел над книгами по криминалистике.

Если учесть, что в систему попал поздно, можно сказать, карьера сложилась. Был прокурором района, затем - областным прокурором-криминалистом, руководил отделом криминалистики следственного управления по ЕАО. Может, если бы уехал в Москву, поднялся бы выше. Но об отъезде я не задумывался. Ни тогда, ни потом.

- Тяжело было в Биробиджане в девяностые?

- А то! Случалось, получали по шесть криминальных трупов за сутки. Чаще по пьяни, на бытовой почве, но умышленные убийства тоже встречалась. Кстати, я раскрывал первые две заказухи в истории области.

- Кого приговорили?

- В одном эпизоде убили супружескую чету: он руководил местной металлобазой, она работала главбухом там же. Тела вывезли за город и закопали. Пришлось попотеть, чтобы преступник показал место захоронения. Пахали долго: проверяли версии, пробивали связи... В таких делах красивой одиночной победы следователя не бывает - есть оперативники, эксперты, другие специалисты. Всегда подчеркиваю: преступление раскрыл не я самолично, а наша бригада. Это коллективная история.

Во втором случае старшая сестра заказала младшую, за деньги подрядив на убийство своего мужа и его приятеля. Преступление всплыло лишь через два года. И убийца согласился дать признательные показания на необычных условиях. Сказал: "Все сообщу, но сначала хочу хорошо пообедать и помыться в ванной". Конечно, это было нарушением, но я взял на себя ответственность и без наручников, вдвоем с опером, привез его из камеры СИЗО к себе домой, накормил.

- Фирменным форшмаком?

- Обычным борщом. Обошлись без разносолов...

Поел убивец, помылся и сразу все рассказал. Поехали на небольшой остров на реке Бире, выкопали тело.

История звучит анекдотично, однако именно так мы получили место захоронения и доказательства.

- А за что вас самого заказали?

- По беспределу. Тогда я многое делал на грани. Даже рисковал безопасностью семьи.

Подробности той истории раскрывать не буду, в ней замешан дальний родственник бывшей жены. Скажу лишь, что смотрящий за изолятором временного содержания даже исполнителей назначил: один выходил на условно-досрочное, и второй освобождался. Дату определили - до 1 августа.

После этого почти месяц меня охраняли парни из управления по борьбе с оргпреступностью. Ситуацию пробили через криминальные контакты в Хабаровске, предупредив, что за беспредел спросят строго. Кроме того, группа авторитетов из Комсомольска-на-Амуре собиралась в Биробиджан, силовики им тоже передали: примем всех.

В общем, заказ отменили, тему закрыли.

Страшнее было не за себя - за детей, жену. При этом не менял привычные маршруты и образ жизни. В восемь утра приходили ребята из УБОП. Мы с женой отправлялись купаться на залив, у меня под полотенцем лежал пистолет, а неподалеку сидел сотрудник с автоматом "Кедр", спрятанным в полиэтиленовом пакете. Вечером я закрывал за оперативниками дверь - ночью они не дежурили.

- В перестрелки когда-нибудь попадали?

- Однажды мужик напился и устроил пальбу, после чего потребовал прокурора. Я подошел с тыльной стороны и заговаривал горе-стрелку зубы, пока ребята проникали внутрь здания. При задержании тот опрокинул на себя банки с вареньем и сметаной. Ко мне в кабинет его привезли перемазанного - хоть на десерт подавай.

- Заметил шрамы у вас на груди. Нож?

- Скальпель. Операции на сердце.

Меня не раз кромсали хирурги, было два инфаркта, после второго перенес три клинические смерти...

При этом успел сам себе вызвать скорую. Приехал кардиолог Юрий Петрович Разживин - дай бог ему прожить сто двадцать лет. Меня на носилках несли к неотложке, а я травил анекдоты. В приемном покое врач собирался уходить, чтобы ехать на следующий вызов, но я не дал: "Петрович, еще одна история, вы обязаны ее услышать". Разживин повернулся - и в этот момент у меня остановилось сердце. Если бы ушел на несколько секунд раньше, все могло закончиться иначе.

В реанимации сердце еще раз перестало биться, но вовремя приехала моя подруга, тоже кардиолог - Ирина Иосифовна Радюшкина, и меня снова оживили.

После третьей остановки дефибрилляция уже не давала результата. Реаниматолог сказал: "Похоже, все". Ира попросила еще раз ударить током, напоследок. Так сказать, контрольный выстрел. И мой мотор завелся...

Врачи позже объяснили: инфаркт был тяжелейший. А я рассказывал анекдоты в машине скорой помощи, будто ничего не происходит. Получается, привычка шутить буквально спасла меня в нужную секунду.

Двенадцать дней провел в реанимации. Очнулся после комы, случилась истерика, потом отпустило. Увидел людей в зеленом и... попросил отпустить домой. Находившаяся в палате Ирина Иосифовна спросила: "С оборудованием и врачами? Иначе не выживешь".

Позже сделали шунтирование: взяли вены из ноги, подшили к сердцу. Грудина не срасталась, началось кровотечение, пришлось снова оперировать, ставить металлическую пластину на шести шурупах. Я раньше времени вышел из наркоза и сказал хирургам: "Мужики, кажется, мы меня теряем..."

Это было в 2015-м. Вот время летит!

- Инфаркты - последствия работы в прокуратуре?

- Нельзя так утверждать. Разве люди, не работавшие в органах, не имеют проблем с сердцем?

Хотя уход со службы действительно дался мне очень тяжело.

- Почему же ушли?

- Понял, что не сработаюсь с новым начальником и дальше будут последствия. После двадцати двух лет в системе решил: хватит, отвоевался. Действительно воспринимал службу как войну. Кого-то из преступников по-человечески жалел, хотя и исключительную меру наказания случалось поддерживать.

Повидал больше трупов, чем иные фронтовики. Ездил на задержания, входил в бандитские "малины", иногда лично брал бандитов. Слава богу, без стрельбы и борьбы - я не Рембо и не Глеб Жеглов.

Работа была тяжелая, но, когда проснулся однажды и понял, что на службу больше не надо, стало страшно.

- Семья вас поддержала в тот момент?

- Мы уже расходились с женой. Лежал после инфаркта, весь в капельницах и проводах, а многолетняя спутница жизни заявила, что подает на развод. Просил отложить разговор, она отказалась. После выписки мы еще два года раздельно жили в одной квартире. Затем разъехались...

На выходное пособие и деньги, которые добавила дочь, купил вот эту квартиру.

- С вами хотя бы по-человечески попрощались?

- За двадцать два года службы - куча наград, ни одного взыскания, а тут даже не позвали в кабинет к начальнику, не сказали до свидания. Подписали приказ, я собрал вещички и сдал карточку с фамилией и номером оружия, которую оставляют в оружейке вместо выданного пистолета.

На следующий день уже не вышел на службу, хотя какое-то время по ночам продолжали звонить: "Товарищ полковник, у нас труп..." Не все успели узнать, что я уволился.

- Чем занялись потом?

- Устроился корреспондентом в коммерческую газету "Ди Вох", по-русски - "Неделя" (ее сейчас уже нет), продолжил преподавать криминалистику и уголовное право, год вел прокурорский надзор.

- Вернуться не пытались?

- Это было невозможно. Себя перестал бы уважать. Хотя прежний руководитель вскоре ушел, прыгал с должности на должность. Кузнечик...

- Не погорячились вы с уходом?

- Раньше схлопотал бы инфаркт, но меня все равно убрали бы по отрицательным мотивам: начальник всегда найдет способ придраться.

Конечно, я переживал, даже чуть снова не закурил. Но удержался, поскольку давал слово офицера, что брошу. Отступать нельзя.

- Читал, вы первым начали использовать в Биробиджане полиграф?

- Детектор лжи применяли и раньше, но как ориентир для оперативной работы. Я же попросил провести исследование по делу об убийстве пятилетнего ребенка, добился, чтобы специалист оформил полноценное заключение, и оно вошло в доказательственную базу. Его приняли в суде.

Насколько знаю, это был первый такой случай в России.

- Этому убийце вы просили исключительную меру наказания?

- Нет, другому выродку, изнасиловавшему и убившему шестилетнюю девочку в селе Птичник Биробиджанского района.

Тот увел ребенка на глазах у других детей, надругался, задушил и бросил тело в уличный туалет. Суд приговорил его к пятнадцати годам строгого режима...

- В те годы еще расстреливали?

- Да, и один мой подследственный не ушел от заслуженного наказания. Второй, тоже приговоренный, повесился в камере. Двоим заменили исключительную меру. Всего у меня было четыре таких дела.

- Смерть ребенка для вас самая страшная?

- Не делай из меня бессердечного, но я находился на службе и на месте происшествия работал. Если бы включил эмоции, сам там умер бы. Это не кино и не спектакль.

Однажды осматривал родную тетю. Она жила через подъезд.

Мылся в душе, вдруг стук в дверь: "Саша, кажется, тетя Бела умерла". Быстро оделся, на всякий случай взял резиновые перчатки. Входная дверь открыта, телефонная трубка на полу. Осмотрел тело - признаков насилия нет. Знал, что тетя жаловалась на сердце, понял: приступ.

В моей профессии важно разделять: сначала исключи преступление, потом позволяй себе горе. Вызвал участкового. Пока все проверял, был специалистом, а сняв перчатки, стал племянником и занялся похоронами. Бела была сестрой моего отца. Хорошая женщина.

- В Еврейской автономии уровень преступности такой же, как и в других регионах?

- У меня подобной статистики нет, но могу твердо сказать: мои российские соплеменники ничем не отличаются от остальных. Каждая страна имеет тех евреев, которых заслуживает. Афоризм не мой, но верный.

И преступников я никогда не делил по национальности.

- Почему не уехали из страны после выхода на пенсию? Ведь ваши брат и мама перебрались в Израиль.

• - "Ты скажи, дружище, не для смеха,
• истину, куда важнее житейской:
• почему ты все же не уехал
• с мордой, как у раввина, еврейской?.."

Ответ будет банален, но предельно честен: очень люблю Биробиджан. Конечно, ты можешь спросить: "Что здесь такого особенного?" Я же чисто по-еврейски отвечу вопросом на вопрос: а за что любят маму?

Я тут вырос, знаю каждый камень, людей, сопки, тайгу... Не хочу менять этот город ни на что.

Мог жить в Москве - предлагали работу с перспективой генеральской должности. Большой начальник звал. И в Израиле нашлась бы работа, брат помог бы с жильем. Но - нет.

Там можно бывать, а жить - здесь. В 1993-м впервые приехал в Израиль, сидел с ребятами, слушал их, а потом спросил: "Вы почему такие скучные? Даже о бабах не спорите, только про деньги, работу и покупки".

Я другой, неправильный еврей. К тому времени у меня уже было имя в журналистике. Однажды напечатался в одном журнале с Солженицыным: если это не круто, тогда не знаю... Поэтому переезд не означал бы, что придется начинать совсем с нуля. Вопрос был не в карьере и не в квартире.

Хочу еще съездить, но пока обстоятельства не располагают. Мне важно прийти к маме. Понимаю, звучит странно, но хочу поговорить с ней. На надгробном памятнике мамин портрет обращен к горе Тавор - по-христиански - Фавор. Младшая племянница Авиталь назвала сына Тавором.

Брат живет между Израилем и Америкой: обе его дочери теперь в США, он часто ездит к ним. В 2023 году овдовел. Никто из нас не молодеет...

- А вы в какой земле лежать хотите?

- Сложный вопрос, но все же, наверное, здесь. С мамой еще увидимся на небесах, а мне важно, чтобы дети могли приходить на мою могилку...

- Вы пишете "по-еврейски"?

- На идиш так и не смог сочинять. Если же речь о стиле, он, пожалуй, близок к классическому еврейскому, хотя у каждого должен быть свой голос. Мой - это короткая фраза, одесско-биробиджанский поворот речи, интонация анекдота. Очень люблю Бабеля, Ильфа и Петрова, Эфраима Севелу. Приятно, когда говорят, что слышат в моей прозе бабелевские мелодии.

А в Союз писателей вступал в 2008-м как автор стихов. Кстати, еще работая в прокуратуре.

- Как сделать, чтобы человек непременно полюбил Биробиджан?

- А ты еще не понял? Любому приезжему надо пообщаться с нашими людьми. Они достойные потомки тех, кто осушал эти болота, жил в братстве и привык подавать руку человеку, когда ему трудно.

Моя мама работала на текстильной фабрике и как-то полезла чистить барабан чесальной машины. Он был собран из полотен, похожих на ножовочные, и раздробил маме правую руку. Кисть пришлось ампутировать,

Больше о крови не будем. Гораздо важнее другое. Директор фабрики - Эдуард Векессер, кстати, немец по национальности, распорядился: к возвращению Ривы Яковлевны из больницы у нее дома должна стоять стиральная машина, купленная за счет фабрики.

Ведь стирать руками мама больше не могла, а в те годы машинку еще надо было достать.

Мама пришла, а ее ждали новенькая "Белка" и мастер, который показал, как пользоваться стиралкой.

И ремонт в квартире сделали именно такой, как мама хотела. Бесплатно. За мой пионерский лагерь она тоже никогда не платила.

Это Биробиджан.

Однажды поздно вечером я катался в парке на велосипеде, когда вдруг прихватило сердце. На выходе с аллеи меня ждала скорая. Сделали кардиограмму, укол. Говорю: "Спасибо, дальше я сам". Врач спросил домашний адрес, погрузил в машину и меня, и мое транспортное средство. У подъезда санитар вынес велосипед и поднял на мой второй этаж. Только после этого они уехали.

Это Биробиджан.

Однажды зарезали подростка, о чем мне предстояло сообщить бабушке с больным сердцем. Я заранее вызвал неотложку и объяснил: "Сейчас скажу женщине, что убили ее внука". Они приехали, стояли рядом, сразу сделали укол. Где еще так отреагируют на просьбу человека, когда формально ничего не случилось?

Это Биробиджан.

После инфаркта лежал в больнице и попросил коллег из "Ди Вох" купить нужные лекарства, пообещав вернуть деньги после выписки. Мне ответили: "Закрой рот". В газете к тому времени я отработал несколько месяцев. Никто не подсчитывал стаж, не спрашивал, положена ли помощь по инструкции.

Услышали, что человеку нужна помощь, - и сделали. Деньги, конечно, не взяли.

Это Биробиджан.

Здесь человека любят не за должность, а потому что он человек. И речь, пойми, не о евреях или русских, а обо всех, кто живет тут.

- Такой город сохранился?

- Конечно, он уже не совсем тот. Многие уехали, другие умерли, что-то в атмосфере изменилось. Но хорошие люди остались. Есть Миша Рабичев, Григорий Резников, мои одноклассники. Стоит позвонить Светке Розенберг, классному окулисту, и сказать, что надо принять человека, она поможет и ни копейки не возьмет.

Это тоже Биробиджан.

Когда лежал в реанимации и не мог пошевелиться, открыл глаза - надо мной стоит Ольга Коноваленко, моя заведующая кафедрой уголовного права. В реанимацию никого не пускают, а она прорвалась с шурпой, которую сварила ее мама. Приподняла меня и кормила с ложки. Ее отец, Леонид Борисович, кандидат наук и полковник милиции в отставке, стоял "на шухере". Где еще такое увидишь?

В кино обычно показывают, как после двухнедельной комы герой открывает глаза и сразу идет. Я всему учился заново - ходить, держать ложку и вилку. Руки не слушались, суп выливался. Поэтому миска домашней шурпы и человек, который терпеливо кормит тебя, запоминаются сильнее официальных наград.

- Кстати, о еде. Что такое биробиджанский шницель и чем он отличается от венского?

- Австрийского не пробовал, а наш - плоский и обжарен в яйце. Он стал чем-то вроде нашей кулинарной визитки. Его придумал дядя Яша Блехман - легендарный повар.

Яков Исаакович переехал в Биробиджан совсем юным, в 1932-м ему было девятнадцать лет. Со временем сделался главным поваром столовой местного Дома Советов, потом заведовал кухней в гостинице "Центральная". Дядя Яша готовил не только шницель по-биробиджански, но и многое другое - торты, напитки, квас, мороженое. Ходил по квартирам и собирал рецепты еврейских блюд. Вспоминаю его пломбир - и до сих пор слюнки текут...

На каникулах после восьмого класса я подрабатывал баянистом в спортивном лагере, а Яков Исаакович выезжал туда шеф-поваром.

Он был обаятельным человеком, ему доверяли кормить известных гостей - от Лазаря Кагановича, Вольфа Мессинга до Иосифа Кобзона. Однажды дядя Яша чуть не проспал завтрак для Василия Блюхера, но за пятнадцать минут умудрился все приготовить, и маршал остался доволен, написал благодарность. Умер Яков Блехман в августе 1999-го, на доме по улице Горького, где он жил, потом установили мемориальную доску.

Вспоминаю дядю Яшу в одном из своих рассказов.

В основе каждого лежит правда, у всех моих героев были прототипы. Могу дорисовать деталь, подчеркнуть эмоцию, это же не протокол криминалиста. Но придумать сюжет из ничего не умею.

- Значит, и "Крашенки" основаны на реальных событиях?

- Полностью. Эту историю рассказала мама, а я записал и опубликовал в сборнике "Ох уж эти евреи".

Во время войны семья жила в Биракане, это примерно в ста километрах отсюда. Моя бабушка Эстер Моисеевна Герштейн была лучшей портнихой в округе, обшивала даже областное начальство.

Днем работала в артели "Пролетарий", где отстирывали от крови, ремонтировали и снова отправляли на фронт солдатские телогрейки. Ночами бабушка справляла одежду для людей.

У нее был грозный голос и золотые руки. Дед лежал с чахоткой, а троих детей надо было кормить - старшего Мишу, мою маму Риву и младшую Майку. Огорода не держали не от лени: бабушка Эстер не отходила от работы - именно шитье спасало семью. Хотя до весны дотягивали с трудом, еды не хватало.

Летом Риву отправляли в пионерлагерь - одним ртом меньше. Как-то она вернулась домой с печеньем. Взяла на прощальном обеде, сама не съела, принесла, чтобы разделить с братом и сестрой. Вечно голодный Мишка уже облизывался, но тут слово взяла бабушка Эстер: "Утром приходила соседка, старуха Толстикова. Ты знаешь, Рива, ее муж сильно болеет и, наверное, скоро умрет. Дядя Ваня просит печеного. Иди и отнести ему. Война кончится, ты еще наешься, а он может не успеть".

Для детей это было даже не лакомство, а единственная праздничная еда.

Майка плакала, Мишка убежал на улицу и подрался с кем-то из пацанов, но слово Эстер служило законом.

Действительно, дядя Ваня осенью умер, а следующей весной, на Пасху, старуха Толстикова принесла крашеные яйца и вареную картошку. Бабушка отказывалась брать: "Что мы, голодаем?" Дети же не отводили глаз от тарелки с едой...

С тех пор Толстикова приходила с крашенками каждое Светлое Воскресение. Если задерживалась, Мишка смотрел в окно и говорил: "Что-то в этом году Пасха долго не начинается".

Все они дожили до пенсии - дядя Миша, моя мама, тетя Майя. Не набожные, не верующие евреи по весне красили яйца к православному празднику. И мы до сих пор красим. Семейная традиция.

- Душевно!

- И на сто процентов правдиво. Разве можно о таком врать?

- Лучшие годы вашей жизни?

- Наверное, юность. Потом тоже было хорошо, но тяжело. Уже говорил: служба в прокуратуре - не сахар.

Но знаешь, какую работу за все время считаю самой любимой? Удивлю напоследок. Токарем на швейной фабрике! Я не был высококлассным мастером, но обожал вытачивать детали! Берешь чертеж и стараешься в точности сделать гайку, втулку - да что угодно! Это была самая добрая и чистая моя работа. Кайф!

Криминалистом, каюсь, мог в благих целях и в разумных пределах нарушить закон. И порой преступал. А у станка все надо исполнять строго и четко: поставил заготовку, обмерил по чертежу и не отступаешь ни на миллиметр, чтобы получить из холодной болванки совершенную вещь. Красота!

- Долго длилось это счастье?

- Около двух лет до призыва в армию и почти столько же - после. Работал вместе с Сережей Пасютиным, вот он был профи высочайшего уровня. И весьма культурным собеседником, к слову. Во вторую смену, если заказы не поступали, мы сидели у станков и по памяти читали друг другу стихи.

Даже сейчас приятно вспомнить.

- Поэзию?

- Жизнь! Кажется, все было не зря...

Биробиджан - Москва