В Доме культуры «ГЭС-2» 15 октября открывается большая выставка «Натюрморт. Портрет. Пейзаж. После жанра». Собравшая работы Казимира Малевича, Клода Моне, Франса Снейдерса, Каспара Давида Фридриха и Марселя Бротарса, она обещает деконструировать привычные жанры — и показать, как они повлияли на современную оптику. Программный директор «ГЭС-2» Алиса Прудникова, которая в начале декабря оставит свой пост, рассказала Ксении Воротынцевой, как в экспозицию попали сапоги Balenciaga и мукбанги и почему автопортрет можно назвать главным жанром современности.

— О чем эта выставка в первую очередь, на ваш взгляд?

— Для нас это один из самых важных проектов нынешнего года. Мы хотели взглянуть на привычные жанры со стороны и показать, как они повлияли на наше восприятие современности. Все-таки «ГЭС-2» — не музей, а дом культуры, поэтому главное для нас — темы сегодняшнего дня. Выставка предлагает поразмышлять о том, что натюрморт, портрет и пейзаж могут рассказать о нашем времени. Например, мы соединяем виральную моду — вроде сапог Balenciaga или клатча JW Anderson — с натюрмортами фламандца Яна ван Букхорста, а цифровые сгенерированные пейзажи — с импрессионистскими полотнами Моне. Главная цель — погрузить зрителя в близкий, понятный ему мир и в то же время предложить задуматься: почему некоторые вещи сегодня считаются прекрасными, а другие — неизменными и обыденными. И как возникли эти нормы.

— Почему о пейзаже вы рассказываете в том числе через добычу полезных ископаемых?

— Эпоха импрессионистов совпала с индустриальной революцией: в их работах невольно запечатлены глобальные изменения. Сегодня на первый план вышел цифровой мир, для многих — более увлекательный, чем реальный, и в нем тоже существуют свои цифровые пейзажи. Здесь и возникает тема полезных ископаемых. Все вдруг узнали о редкоземельных металлах, благодаря которым существует современная цифровая инфраструктура. На наших глазах происходит огромный технологический скачок, и пока неизвестно, куда он приведет.

— А как тогда вы препарируете, скажем, натюрморт?

— Через понятие и историю вещи. У нас будет больше ста огурцов и рыб, десятки гранатов, два лебедя, одна косуля, тонна женьшеня, летающие столы, краб и лобстер с игральными картами в клешнях. А еще — «Измеритель существования и небытия вещей»: большая инсталляция Романа Сакина, созданная специально для выставки. И, конечно, покажем инсталляцию Марселя Бротарса «Декор. Завоевание» 1975 года — квинтэссенцию его творчества. Эта работа дает ключ к пониманию всей выставки, потому что осмысляет формат инсталляции как продолжение жанра натюрморта, создавая что-то на пересечении интерьера и кинодекорации.

— Почему в разделе о натюрморте вы обращаетесь к феномену мукбангов — видеоблогов, где люди едят перед камерой?

— Мукбанги пришли из Южной Кореи, где получили популярность во время ковида: в отсутствие возможности устраивать семейные застолья люди включали Zoom и ели друг с другом по видеосвязи. В итоге это стало мощным культурным явлением. Огромное количество людей наблюдают за тем, как блогеры с аппетитом едят всевозможную еду. Например, экзотические продукты, которые зрителям сложно достать, потому что они живут в других странах. И, конечно, все это связано с темой изобилия. Уставленные снедью столы блогеров мы сравниваем, например, с натюрмортами Франса Снейдерса.

— У мукбангов ведь есть и идея единения — через виртуальную коммуникацию?

— Да, недаром они возникли в ковид. Это связь с миром и другими людьми через еду, некая форма социальной терапии — через совместную трапезу. Хотя там много карнавальности и юмора: блогеры громко чавкают, хрустят — очень смешно смотреть. Поэтому я бы не преувеличивала их терапевтическую роль. А что касается виртуальной коммуникации, то дополнительным инструментом для восприятия выставки стал ИИ-гид, разработанный командами дома культуры и «Сбера» на основе нейросети «ГигаЧат» и обученный на кураторских и искусствоведческих текстах. Мы предлагаем зрителю пообщаться с тремя нечеловеческими агентами — Проводником, Аналитиком и Зеркалом. Зрительский опыт теперь складывается в том числе из умения задавать вопросы: чем искуснее ты формулируешь запрос, тем глубже и разнообразнее ответы.

— В разделе «Портрет» вы показываете автопортреты Малевича — сколько их будет?

— Всего пять. Они приехали из Третьяковки, Русского музея, ММСИ. Мы показываем самый ранний автопортрет 1907 года и самый поздний — две работы 1933 года. Эти вещи потом участвуют в других выставках — каждая по своему графику — и поэтому будут покидать «ГЭС-2» одна за другой. Зрители, которые придут к нам незадолго до финисажа, увидят только один автопортрет Малевича. В этом же разделе представлен «Палец» Андрея Монастырского: по замыслу художника зритель должен засунуть в коробку палец и показать на себя. Это своеобразная отсылка к нашей бесконечной завороженности собой и современной культуре селфи. «Портрет» замыкает выставку, так что в итоге человеческое эго побеждает любые вещи и ландшафты, и автопортрет становится главным жанром современности. Вывод невеселый, но жизненный.

— Тогда поговорим о жизненном. У «ГЭС-2» есть региональная программа. Что вы можете по итогам работы сказать о культурной ситуации за пределами Петербурга и Москвы? Все самое интересное по-прежнему в столицах?

— Меня, как человека, который в 2018 году придумал платформу NEMOSKVA, ваш вопрос ужасно триггерит. В регионах происходит огромное количество интересных событий. Программа «ГЭС-2: Города» существует уже пять лет, и за это время мы поняли, что наша миссия — способствовать диалогу между разными региональными контекстами. Сейчас у нас идет проект, соединяющий Калининград и Владивосток, которые разделены восьмью часовыми поясами. Этот масштаб начинаешь осознавать, лишь совершив перелет между этими городами. Нам хочется выступать провокаторами такого межрегионального культурного обмена. Потому что с институциональной поддержкой в регионах в последнее время стало хуже.

— Например?

— Раньше работали филиалы ГСЦИ, они же — филиалы Пушкинского музея. Набирало обороты большое фестивальное движение, связанное с современными художественными практиками. А сейчас все это перезагружается. За последние четыре года многое исчезло, а новое еще не успело появиться. Некоторые возлагали надежды на новые культурные кластеры, но институциональная работа здесь пока не ведется. Недавно на одной конференции мы говорили о том, как важна современная инфраструктура: поддержку получают регионы, в которых она есть. Можно вспомнить Пермскую художественную галерею: ее открытия долго ждали, и теперь вокруг нее складывается особое сообщество. Или Третьяковскую галерею в Самаре, которая в последнее время совершенно расцвела. В Самаре же в начале этого года открылась реконструированная галерея «Виктория». А вот города, опиравшиеся на проектную работу, переживают тяжелые времена. В этом смысле сильно просел и мой любимый Екатеринбург. Поэтому мы, как дом культуры, расположенный в Москве, стараемся быть понятными и интересными людям, живущим и работающим в совершенно других контекстах и условиях.