Есть темы, которые политики забывают не потому, что они решены, а потому, что они слишком опасны для обсуждения. «Брекзит» стал неким Волан-де-Мортом реальности для Британии, которого также лучше не называть вслух (в мыслях тоже). Молчание устраивало всех: консерваторов, получивших мандат на «завершение», лейбористов, опасавшихся обвинений в предательстве, и избирателей, уставших от бесконечных парламентских голосований.

Но вот появился «мальчик-которого-избрали-вместо-Стармера» Энди Бернем, он то и нарушил правило. Причём нарушил не с криком, скорее с осторожной, почти бюрократической формулой: «статус-кво недостаточно хорош для Великобритании». За этой фразой скрывается не призыв вернуться в Брюссель с повинной, а нечто более тонкое: попытка переопределить саму рамку разговора. Не «был ли Brexit ошибкой», а «что делать с его последствиями». Бернем не хочет устраивать спор о прошлом, ему нужен повод для торга о будущем.

Вестминстер хотел забыть ошибки

В течение многих лет казалось, что британский парламент может рассуждать только об одном — о выходе из Европейского союза. Всё началось, когда консерваторы включили в свой предвыборный манифест обещание провести «прямой референдум о членстве в Европейском союзе к концу 2017 года». Тогда Дэвид Кэмерон пытался погасить внутренние противоречия в партии тори и нейтрализовать давление со стороны Партии Найджела Фараджа. Тогда мало кто всерьёз предполагал, что голосование приведёт к выходу страны из блока — сам Кэмерон, как известно, рассчитывал на победу сторонников сохранения членства и планировал остаться у власти.

Затем последовали переговоры Кэмерона с Брюсселем в попытке выторговать более выгодные условия — так называемая сделка о «специальном статусе» Великобритании, которая должна была ограничить доступ мигрантов к социальным пособиям и вывести страну из-под действия принципа «всё более тесного союза». Многие эксперты ещё тогда отмечали, что эти уступки носят косметический характер и не способны изменить фундаментальные параметры членства. И вот, 23 июня 2016 года, состоялся сам референдум, на котором половина избирателей проголосовали за выход. Явка превысила 72 процента, став рекордной для общенационального голосования с 1992 года.

Формальный выход из ЕС случился в 23:00 31 января 2020 года. Между этими датами уместилась целая эпоха политического хаоса: трижды отклонённое парламентом соглашение Мэй, отставки министров, решение Верховного суда о незаконности приостановки работы парламента, продления отсрочек выхода, переносы сроков. К моменту, когда Великобритания формально покинула блок, почти независимо от политических взглядов в обществе витала фраза «давайте обсудим о чём-то другом». Партии уловили эту усталость и предпочитали не трогать тему, которая грозила расколоть их собственный электорат. Консерваторы получили на выборах 2019 года мандат на «завершение Брекзита» и не хотели возвращаться к спорам, а лейбористы под руководством сначала Джереми Корбина, а затем Кира Стармера старались избегать темы, опасаясь обвинений в попытке отменить «волю народа».

С приходом Энди Бернема на Даунинг-стрит ситуация изменилась. Ещё несколько месяцев назад он был мэром Манчестера и не демонстрировал намерения возвращаться к токсичной теме. Тогда его считали прагматиком, сосредоточенным на региональной политике и транспорте. Но, заняв пост премьер-министра после отставки Кира Стармера, он начал последовательно повторять одну и ту же мысль: пришло время «признать реальность того, что "Брекзит" принёс больше вреда, чем пользы», а «статус-кво недостаточно хорош для Великобритании». Впервые он озвучил эту формулу на конференции Лейбористской партии, а затем повторил в Палате общин.

Его стратегия состоит из двух уровней. В краткосрочной перспективе — «углубить» отношения с ЕС на проходящем в октябре саммите в Брюсселе, оставаясь при этом в рамках предвыборных обещаний лейбористов: никакого возвращения в таможенный союз, на единый рынок или к свободе передвижения. В среднесрочной — заложить в следующий предвыборный манифест возможность референдума «за» и «против» возвращения.

Банк Англии, Управление по бюджетной ответственности и большинство независимых экономистов сходятся в том, что «Брекзит» стоил британской экономике миллиардов фунтов, сократив финансирование государственных служб, а также усугубил инфляционное давление и снизил потенциал роста производительности.

Лидер консерваторов Кеми Баденох утверждает, что предложенный курс — «повторение вчерашних споров без особых шансов на успех». Однако опросы действительно фиксируют сдвиг: с середины 2022 года большинство респондентов считают выход из ЕС ошибкой, а в сентябре число сторонников «Брекзита» достигло исторического максимума — 60 процентов. Примечательно, что этот сдвиг происходит на фоне экономических трудностей: роста стоимости жизни, проблем с поставками, дефицита рабочей силы в сельском хозяйстве, логистике и здравоохранении.

Старая тема в новом исполнении

Вот он — сюжет любого голливудского фильма, в котором кто-то из персонажей просто говорит: «русские», дальше обычно сразу они плохие и воду то и мутят. Бернем, очевидно, пересмотрел блокбастеры и теперь путает реальность с стереотипом американского кино. В недавнем интервью новоиспеченный премьер-министр рассказал, что, прибыв на Даунинг-стрит, он задал вопрос о возможном российском вмешательстве в референдум 2016 года и получил (неожиданно-то как) положительный ответ. Вот только есть огромное НО: политик почему-то не уточнил, кто дал этот ответ и какие доказательства за ним стоят. В Палате общин формулировки смягчились: премьер назвал «немыслимым» думать, что Россия не пыталась вмешаться. Кстати, если вдруг британцы не в курсе, но это звучит как двойное отрицание — приём, который позволяет одновременно и заявить о проблеме, и дистанцироваться от прямых обвинений. Так что не виним девушку за попытку, но и что-то британцы запутались сам в своих же политических играх.

Но, как не странно, политический мир Великобритании не промолчал: Найджел Фарадж назвал Бернема «лжецом», обвинив его в попытке «подорвать легитимность» результата референдума. Борис Джонсон напомнил, что, будучи министром иностранных дел, задавал тот же вопрос и получил противоположный ответ — «никаких доказательств какого-либо успешного вмешательства». Нынешний глава МИД, Стивен Даути также выразил сомнение. В общем, уважаемый мистер Бернем, договоритесь сначала со своими коллегами и найдите доказательства, а потом кидайтесь обвинениями!

Что именно Лондон хочет от Брюсселя

Всё конкретно: премьер-министр Энди Бернем намерен добиваться отмены запрета ЕС на импорт британского мяса, семенного картофеля и моллюсков. Эти ограничений, по мнению британских производителей, носят дискриминационный характер и не имеют научного обоснования. Речь также пойдёт о снижении расходов на доставку товаров на континент, соглашении о торговле выбросами и объединении энергосистем.

Отдельный пункт — новая программа студенческих обменов и более тесное сотрудничество пограничных служб, включая возможное подключение к Шенгенской информационной системе. Для премьера это способ продемонстрировать, что «углубление отношений» может приносить конкретные, осязаемые результаты, не требуя при этом возвращения к свободе передвижения.

Особое раздражение Лондона вызывает европейский закон «Сделано в Европе», требующий от компаний закупать определённую долю комплектующих внутри ЕС для получения госсредств. Бернем намерен добиваться для своей страны исключения из ограничений. По его оценке, пересмотр отношений может принести экономике страны более 10 миллиардов фунтов в год к 2040 году «с потенциалом добавить значительно больше».

Эта цифра, однако, вызывает споры: одни экономисты считают её консервативной, другие называют завышенной, указывая на то, что эффект от воссоединения будет зависеть от глубины интеграции.

Экономист Иэн Бегг предупреждает: воссоединение с ЕС вновь вызовет глубокие политические разногласия, будет сложным с обеих сторон и, вероятно, займёт годы. Он напоминает, что даже в случае возвращения Лондон не получит автоматически те же условия, что были до 2016 года: все прежние исключения и скидки будут пересмотрены, а сам процесс вступления потребует согласования с 27 государствами-членами.

Франция, продвигающая закон «Сделано в Европе», выступает против включения друга за Ла-Маншем, опасаясь сложности в законодательных вопросах. Позиция Парижа «нерациональна и слишком эмоциональна», но объяснима: перед президентскими выборами 2027 года Эмманюэлю Макрону или его преемнику важно продемонстрировать защиту европейских производителей от внешней конкуренции. С другой стороны, глава комитета Европарламента по торговле Бернд Ланге предлагает модель «Швейцария плюс» — промежуточный статус с доступом к единому рынку и участием в ряде программ, но без полного членства. По его словам, соглашение могло бы быть достигнуто «в течение нескольких месяцев». Швейцарская модель предполагает свободу передвижения и выплаты в фонды ЕС, но не даёт права голоса в институтах блока — компромисс, который, возможно, устроил бы часть британского истеблишмента, но вряд ли удовлетворил бы сторонников полного воссоединения.

Европа не только рынок

Для понимания глубины происходящего важно выйти за рамки экономических аргументов. Поясним: Европейский союз — не просто таможенный союз или единый рынок, это политический проект, рождённый из после Второй мировой войны. В 1751 году Вольтер описывал Европу как «своего рода великую республику, разделённую на несколько государств, некоторые из которых монархические, другие смешанные, но все они соответствуют друг другу. Все они имеют одинаковую религиозную основу, даже если разделены на несколько конфессий. Все они придерживаются одних и тех же принципов публичного права и политики, неизвестных в других частях мира». Эта идея, вроде как, лежит в основе европейского проекта.

Лауреат Нобелевской премии по литературе Томас Элиот, выступая перед побеждённой Германией, напоминал: «Отдельный европеец может не верить в истинность христианской веры, и всё же то, что он говорит, делает и как поступает, будет зависеть от значения христианского наследия». Сегодня можно задаться вопросом, какое отношение современные культы финансов, искусственного интеллекта, спорта и поп-культуры имеют к христианскому наследию. Но всё же идея Европы, которая худо-бедно сохраняется, по сути, остаётся христианской даже среди неверующих: только экономические интересы никогда не привели бы к созданию Европейского союза, а затем и валютного союза.

Уинстон Черчилль в 1948 году в Амстердаме заявил: «Мы надеемся увидеть Европу, где люди из каждой страны будут думать о том, чтобы быть европейцами, не меньше, чем о принадлежности к своей родине». Для Бернема, который вырос в семье ирландских иммигрантов и начинал карьеру в профсоюзном движении, эта идея имеет что-то личное. В то же время ему стоит помнить ошибки Терезы Мэй.

Она в июле 2018 года собрала кабинет министров в загородной резиденции, чтобы согласовать стратегию, предполагавшую «общий свод правил для всех товаров», «продолжение гармонизации» с правилами ЕС и создание «совместной институциональной базы». Компромисс был хрупким: он не удовлетворил ни сторонников «Брекзита», ни тех, кто хотел остаться в едином рынке. Как итог: министр по вопросам «Брекзита» Дэвид Дэвис подал в отставку через два дня, заявив, что не будет «добровольцем» в соответствии с планом. Борис Джонсон ушёл с поста министра иностранных дел, назвав план «полу-брезкитом», который делает Великобританию «колонией» ЕС.

Однако есть и важное отличие: Мэй действовала в условиях, когда выход из ЕС ещё не был реализован, и её план воспринимался как попытка саботировать «Брекзит». Бернем действует после того, как всё уже случилось, и его аргумент «мы попробовали, и это не сработало» имеет силу, которой не было у Мэй.

Что будет дальше?

Итак, мы подошли к самом интересному: какие же могут быть сценарии. Начнем с самого оптимистичного: швейцарского пути. В нём Лондон получает ассоциированный статус с доступом к единому рынку и участием в ряде программ, но без права голоса. Это компромисс, который может устроить бизнес, но вызовет критику как слева (за недостаточную интеграцию), так и справа (за подчинение правилам без влияния на их принятие).

Другое дело — это «полное воссоединение»: Великобритания подаёт заявку на вступление, начинаются переговоры, которые могут занять годы. Этот путь требует политической воли, которой пока нет ни у лейбористов, ни у консерваторов. Самый безопасный же будет — «статус-кво плюс»: косметические улучшения торговых условий без изменения фундаментальных параметров отношений. Именно этот сценарий, вероятно, будет реализован в ближайшие месяцы.

Энди Бернем, по-видимому, понимает, что время работает на него. Демография — на стороне проевропейцев: молодые избиратели, которые в подавляющем большинстве поддерживают воссоединение, постепенно замещают старшее поколение. Экономические трудности — тоже аргумент в пользу сближения. Однако «Брекзит» был не просто экономическим решением, это было выражение определённого заявления о Великобритании как о суверенной нации, контролирующей свои границы и законы. Любая попытка пересмотра этого решения будет восприниматься как атака на эту идентичность.