Мы много раз встречались для интервью, которые превращались в многометражные беседы - их было страшно оборвать. Он говорил с только ему присущим артистизмом, красиво обходя острые углы - искусство, которое помогало его театру оставаться на плаву десятилетиями.

Когда он входил в режиссуру - сначала в театре МГУ, потом в Театре сатиры, потом в "Ленкоме" - он жадно осваивал все расстилавшееся перед ним пространство. Советы стояли незыблемо, и эту глыбу нужно было разведывать. Для анализа Захаров владел гениальным средством - языком театра, в те годы полного захватывающих подтекстов и опасных аллюзий. Вся Москва ломилась в Театр МГУ на его "Карьеру Артура Уи". Сцена, где Гитлер садился в ванну, боясь обжечь задницу, с лету вошла в историю. Модель советского пространства Захаров с художником Валерием Левенталем представили в "Доходном месте" Театра сатиры: Андрей Миронов в роли Жадова блуждал в кругах ада, сооруженного из канцелярской мебели; выхода из ада не было, и спектакль запретили.

Но девиз театрального человека - "Проснись и пой!". Спектакль с таким названием распирало от позитивных энергий, он стал любимцем публики, напомнив, что можно жить отдельно от политических реалий - веселей и чище. Мир - театр жестокий, часто зловещий, и чтобы в нем выжить, лучше всего - смеяться.

Этот диапазон стал нормой для всей деятельности Захарова. Оптимистичный пессимизм. Романтический реализм. Опьяненность, но - трезвая. Он выходил на аплодисменты гоголем, но лицо серьезно; друзья прозвали его Мрак Анатольевич. Свой Театральный дом он возвел по собственным чертежам, не повредив ни одной идейной балясины в бывшем Коммунистическом университете - просто балясины стали неказистым архитектурным излишеством. Окружающее воспринимал философски, пробуя его на изгиб и ломкость. Он все развинчивал - посмотреть, что там внутри, и стал одним из тех, кто развинтил в нашем сознании коммунистическую утопию.

Поэтому сцена "Ленкома" знавала и "Автоград", и "Юнону" и "Авось" в духе мистерии: на одной сцене и материализм утверждали, и молились. И то и другое выглядело так вызывающе непокорно, что спектакли все время пытались запретить. Но умение пудрить мозги полуграмотному начальству входило в профессию советского режиссера. Даже "Три девушки в голубом" с десятого, по-моему, захода все-таки были приняты. В нем была гибкость человека свободного, и он с юмором обходил нагромождения сцилл и харибд. Как писал жене красноармеец Сухов в фильме "Белое солнце пустыни", "зазря убиваться не советую - напрасное это занятие". Автор писем Сухова, - конечно, Марк Захаров.

В "Ленкоме" он собрал команду творцов, какой не было ни в одном театре. Никому не известные Абдулов, Янковский, Караченцов, Певцов, Александра Захарова, дебютировав на его сцене, стали суперзвездами, новое дыхание обретали Евгений Леонов, Татьяна Пельтцер, Инна Чурикова, Всеволод Ларионов, Александр Збруев, Леонид Броневой. Захаров любил актеров, их коллекционировал в своем театре, ими гордился.

Отдельная тема: Захаров и кино. Кино его всегда интересовало, он писал сценарии, помогал кинорежиссерам в трудную минуту: так он поддержал Тарковского, позвав его ставить "Гамлета", - тот отомстил злыми словами в ныне опубликованном дневнике. Захаров сотворил целый кинематограф, тоже свой, близкий театру. Симбиоз театра и кино, свой киноязык. Едва ли не каждый кадр - метафора, в каждом множество смыслов. Кинематограф для умных: он сам отбирает себе зрителей.

Вселенная, построенная Марком Захаровым в нашем искусстве, просторна, в ней легко и свободно дышится. Здесь много музыки, все в вихре ее пульсаций. Здесь карнавалом проходят тени прошлого - прекрасного или зловещего. И миражи будущего, заставляющие вздрагивать от неожиданных прозрений и думать, думать, думать.

В последний год его жизни я пришел к нему взять новое интервью. Разговор был согрет его юмором, притаившимся в любой его фразе. Он был не смешон - он был печален, как юмор философа, знающего подоплеку всех истин. На прощание я сделал фото - полуулыбка, но всегда грустный взгляд.

Великий мастер от нас ушел семь лет назад. Созданная им Вселенная - по-прежнему с нами.

Прямая речь

- Мы очень неспокойные люди, у нас метания происходят. У нас очень сильные анархические наклонности. Даже то, что мы подарили миру великую классическую литературу, - это ведь тоже от национального перегрева. Вот я часто бываю в Германии и понимаю, что так парковать свои машины мы никогда не сможем. Потому что никогда не сможем воспринимать какие-то разумные команды.

- Шла премьера "Оптимистической трагедии". Пришло начальство, которое ничего хорошего от меня не ожидало. Однако все вроде было в порядке. Но тут вошел наш знаменитый кутюрье Зайцев в каком-то легкомысленном шарфике и сказал: "Ну, Маркуша, ты им всем и врезал!" И закатил поцелуй, как Брежнев Хонеккеру. И тогда началось трехмесячное исследование: а вот у вас висят фотографии - что это за люди? Может, меньшевики, эсеры, анархисты? Но спектакль все-таки вышел и был хорош.

- Показывали "Женитьбу". В первом ряду сидел пьяный, вел себя тихо, но когда Броневой сказал, обращаясь к свахе: "Вам, матушка, это так не пройдет! Я пожалуюсь на вас в полицию!", пьяный не выдержал и сказал ему: "И тебе это надо?" Зрители не прореагировали - для них это не было смешно. Но я теперь эту фразу прикладываю к некоторым предложениям, которые получаю. В том числе и от средств массовой информации.

- Когда в "Обыкновенном чуде" торжественно выходил Король, я просил Евгения Павловича Леонова поднять руку, как это делали члены Политбюро на мавзолее. Леонов сказал: "Маркуша, это мы все будем переснимать. Причем за те же деньги". Но фильм планировался как новогодний подарок зрителям, к нему уже относились с симпатией, и телевизионное начальство все приняло. Но это поднятие руки в Доме кино вызвало не просто аплодисменты - состоялось какое-то радостное братание.

- Я опоздал с "Драконом": вышло "Покаяние". Время мы догнали только в конце фильма, когда устами Вячеслава Тихонова сказали: "Зима будет долгой" - и ушли в пургу.