«Моя мастерская — это такая же творческая история, как и актерство. Там всегда рождается что-то новое. Например, сейчас у меня есть проект — особенным образом расписанные тарелки. Они невероятно красивые. Прихожу домой после спектакля, думаю: «Так, у меня полтора часа, пока адреналин еще есть!» — и приступаю к росписи».

— Евгения, я давно вас знаю, помню, как вы приезжали много лет назад на всякие светские мероприятия буквально как инопланетная звезда. У вас были самые изысканные наряды, внутренняя загадка и особая стать. Я еще тогда хотела спросить, может быть, у вас есть какие-то особые корни? Думаю, не зря вашей первой ролью стала королева Испании в спектакле «Рюи Блаз», потом королева Дании в «Гамлете», да и сейчас вы играете королеву Франции в «Трех мушкетерах» в Театре Моссовета.

— Вы знаете, я абсолютный продукт советского воспитания. Это сейчас модно — девочка-принцесса. А у нас лучший психотерапевт — мама с дрыном. Корнями не принято было ни кичиться, ни говорить о них. Я знаю, что они есть, но никоим образом не считаю это какой-то заслугой... Воронцовы-Дашковы — вроде как наши родственники, и были документы, которые можно восстановить. Я это знала, но не афишировала, и оно никак не влияло на мое мировоззрение и не являлось основополагающим. Я понимала, это не моя заслуга, и относилась к этому довольно отстраненно.

— Что повлияло на формирование вас как личности? Как вас воспитывали?

— Воспитание было на маме. Папа, конечно, присутствовал, но нечасто, потому что родители развелись, когда мне было лет пять. И мама сразу же стала и мамой, и папой, и бабушкой, и дедушкой. Она работала инженером в НИИ. Мама вскакивала в 6 утра, когда по радио транслировали гимн СССР, заплетала мне, сонной, косички в школу, я ложилась дальше досыпать, а она ехала на работу полтора часа, вкалывала там восемь часов и возвращалась в переполненном транспорте. И по возвращении ей нужно было что-то приготовить, успеть уделить мне какое-то время. А когда подросток входит в период противоречий, это совсем труба.

— Какие противоречия были у вас?

— Мне в школе было скучно, и я часто прогуливала. Но при этом не тусовалась. Мне нравилось сидеть дома и что-то делать руками — лепить или рисовать. Да просто посмотреть днем какое-нибудь кино в повторе, которое показывали накануне вечером. Мама переживала за меня и высказывала замечания в достаточно жесткой форме. И уже сейчас, пройдя с двумя собственными детьми этот период, когда просто не знаешь, что делать, я поняла, как же ей было тяжело. Она переживала из-за моих вольнодумских порывов. Я, например, из-за юношеского протеста принципиально не вступала в комсомол. Бедная мама боялась, что из-за этого меня не примут в институт, меня ждет ПТУ и мытье полов, и пилила бесконечно. Но ничего не помогло, в комсомол я принципиально так и не вступила. А вот с институтом проблем не случилось.

— О чем вы мечтали в юности? Как искали свою дорогу?

— Мне, конечно, хотелось любви и еще чего-то, не знаю чего. Чем хочу заниматься, тогда не могла определиться. Правда, с детства любила рисовать. Когда я училась в 8-м классе, родители познакомились с одним очень хорошим художником, он посмотрел мои рисунки и сказал: «У Женечки академический рисунок, ей надо в МАРХИ на архитектора». И я начала готовиться в МАРХИ, честно ездила два года на курсы, и у меня все получалось. Перед поступлением, не знаю почему, сказала маме:

— Может, мне в театральный попробовать?

— Нет, ты что, это совершенно другой мир, и там нужен блат.

И эта мысль у меня тут же улетучилась. Я поступила в МАРХИ легко и непринужденно, набрав при этом гораздо больше баллов, чем требовалось. Но там очень быстро почувствовала, что это вообще не то, чем хочу заниматься в жизни, мне стало совсем неинтересно, и я ушла...

И тогда произошла неслучайная случайность или Божий промысел. Я оказалась в «Щепке» на дипломном спектакле, и ассистент режиссера, который приехал искать актеров для фильма, увидел меня в зале и позвал сниматься в кино на «Беларусьфильм». Играла я Райку-трактористку в фильме «Ванька-Встанька». У меня был трактор «Фордзон». Я его, конечно, не водила, но делала вид, что он мой. У меня был костюмчик — ситцевые юбочка, кофточка, платочек. Меня мазали коричневой жижей, которая называлась «загаром», потом на все это дули из канавки грязью на лицо, чтобы прилипло. Это было ужасно, но тогда все так работали. Фильм не получился, но именно тогда я поняла, что это тот способ самовыражения, который мне нужен, — когда ты можешь сказать то, о чем молчишь, побыв кем-то другим... После этого у меня уже не было сомнений, чем заниматься в жизни.

Потом я пошла в театр Спесивцева с мыслью о том, что надо готовиться поступать в театральный институт. Я начала там работать художником и иногда выходила на сцену, как большинство монтировщиков, бутафоров и других непрофессиональных артистов, которые работали в этом театре. Параллельно думала над программой для поступления. Меня никто не готовил, я сама выбрала страдальческую Цветаеву «Мой милый...» и монолог пьяной Жанны д’Арк из «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева. Думаю, что именно этой Жанной д’Арк покорила приемную комиссию в ГИТИСе, и меня взяли сразу, с первого тура. Я безумно благодарна мастеру нашего курса Павлу Осиповичу Хомскому, Царствие ему небесное, который в меня поверил. Он был главным режиссером Театра Моссовета, и наш курс стал студией при театре. Нам выделили учебный класс в одном из складских помещений Малой сцены. Это место стало нашим домом. К нам приезжали педагоги из ГИТИСа, чтобы вести занятия. У нас был самовар, где мы кипятили воду. Бульонные кубики, белый хлеб и другие студенческие деликатесы. Нищее время. Мы все время ходили голодные, но счастливые. Лежа на ковре, пили чаек или бульон из кубиков и на потолке смотрели слайды по истории искусства с педагогом. Удивительная атмосфера! После окончания института так и осталась в Театре Моссовета. Я уже студенткой вовсю репетировала в театре.

— Королеву Испании в спектакле «Рюи Блаз» вы сыграли студенткой?

— Да, на третьем курсе начала репетировать, а на четвертом сыграла. Мария Святославовна Кнушевицкая, которой сейчас 92 года, и она бодра, весела и вовсю работает, наша чудесная звезда, была не только актрисой, но и ассистенткой и переводчиком режиссера Кристиана Ле Гийоше, так как в совершенстве знала французский. Тогда она мне казалась ужасно строгой, и про нее ходил слух, что она главная стерва театра. Но потом, когда я узнала ее ближе, поняла, насколько это чудеснейший и добрейший человек. Она, правда, достаточно строго воспитывает молодежь, но вся молодежь ее обожает... И вот когда я получила эту роль королевы в «Рюи Блазе», она, Мария Святославовна, стала при встрече мне слегка свысока говорить: «Здравствуйте, ваше величество». А я переживала: «Господи, что я не так сделала? Это серьезно или это ирония?»

— Кто тогда служил в театре из звезд? Михаил Козаков?

— Михаил Михайлович пришел чуть позже, когда мы выпускали «Венецианского купца». Был очень трогательный. Когда мы репетировали, мог звонить по ночам и часами читать Бродского. Его в ночи почему-то тянуло на поэзию. Я не выдерживала и иногда говорила:

— Михал Михалыч, репетиция завтра, давайте уже спать.

Он вздыхал:

— Ладно, я сейчас еще кому-нибудь позвоню, — и это происходило практически каждый день.

Сейчас я думаю: «Господи, где были мозги? Как можно было не включить диктофон, когда гений только тебе ночью читает Бродского?»

Козаков на сцене был мощным, огромным и сильным. А в жизни очень милым. Как-то мы поехали с «Венецианским купцом» на гастроли в Харьков и Киев. Дорога была долгой, и я всех подсадила на игру в шарады. У нас сложилась огромная молодежная компания: Андрей Ильин, Дима Щербина, Наташа Громушкина, Витя Гордеев, Леша Макаров и многие другие наши прекрасные артисты. Мы играли до посинения, набившись в маленькое купе. Михал Михалыч ходил вокруг нас и говорил: «А у меня больше купе...» Ему хотелось приобщиться к этому веселому досугу. И когда мы приехали в гостиницу, он не хотел с нами расставаться и стал заманивать к себе: «У меня очень-очень большой номер!» И мы пошли к нему. Михаил Михайлович сидел довольный и смотрел, как мы играем в шарады.

Маргарита Борисовна Терехова... Она для меня стала огромным потрясением. На первом курсе я увидела спектакль «Царская охота» Виктюка, она играла Елизавету Тараканову. Выходила на сцену через зал. И я лично видела: когда она шла, мужчины вставали. У нее была женская энергетика как лавина, их это поднимало с мест. Когда я сейчас рассказываю об этом, у меня мороз по коже...

Александр Сергеевич Леньков... Мы работали с ним очень много! Я даже не знаю, из какого кружева он плел свое мастерство, как тонко создавал роль. И таких партнеров в театре у меня было очень много. Татьяна Владимировна Бестаева, Георгий Георгиевич Тараторкин. Именно Георгий Георгиевич, когда я пришла на сбор труппы с 11-месячной дочкой Дуней, взял ее за руку и повел через весь зал. Он что-то ей рассказывал, а она послушно с ним шла, хотя с чужими была недоверчивой. Так и привел ее в театр.

Театр Моссовета стал для меня домом. Теперь это дом и для моей дочери. Мы даже сидим в одной гримерке.

— А когда Дуня впервые вышла на сцену?

— Тоже студенткой. У нас шли репетиции спектакля «Странник», она сидела в зале, была распределена вторым составом, но еще ни разу не репетировала, и режиссер Юрий Иванович Еремин вызвал ее и сказал:

— Выходи в прогон! Можешь?

И она ответила:

— Могу!

Я практически потеряла сознание, ведь она даже ни разу не репетировала. У меня подкашивались ноги, немели руки, а Дуня вышла на сцену и сделала все абсолютно точно. Юрий Иванович собрал всех после прогона и сказал: «Вот вы все серьезные артисты, но никто ничего не помнит... А вышла девочка первый раз и все сделала!» И тут меня захлестнуло чувство гордости и счастья... Конечно, мне очень радостно видеть ее на сцене...

— Представляете, кого-то вы потрясаете так же, как вас когда-то потрясла Терехова.

— У меня есть значок — маленькая корона. Я его ношу на лацкане пиджака. Его мне подарили молодые артисты и сказали: «Вы наша королева». Для меня это очень ценно. У нас в театре вообще молодежь удивительная и очень дружная. Они ходят в походы вместе, делают какие-то экспериментальные работы, смотрят футбол на большом экране на сцене «Под крышей». И я тоже очень рада, что Дуня — часть этой прекрасной творческой команды.

Для меня счастье, что мы видимся с ней в театре. Говорим друг другу после спектакля: «Ну, до завтра, увидимся». И это очень приятно.

— Я знаю, что Дуня не только актриса, но и художник.

— Это правда. Она всегда говорила, что руки у нее не те, но при этом носила с собой какие-то блокнотики и бесконечно рисовала. Потом вдруг сама пошла учиться... Она мыслит очень интересно. Умеет выразить свой внутренний мир в работах, это большая редкость... У Дуни есть мастерская на Старом Арбате на чердаке. И там недавно произошла такая история. Когда она пришла в мастерскую, обнаружила, что ее вскрыли и украли все картины. Конечно, была очень расстроена. Все ее успокаивали и говорили, что это признание, мало кто может похвастаться такой историей в биографии.

— А ваша дочь снимается в кино?

— Почти нет. У нее высокая планка, и ей неинтересно то, что предлагают. И я ее прекрасно понимаю. Мне сегодня кино тоже не настолько интересно, как раньше.

— Но при этом кино вам многое дало.

— Безусловно. Во-первых, оно дало мне известность, во-вторых, огромный опыт. В этом смысле, кстати, режиссеру Леониду Аристарховичу Пчелкину, который снимал один из самых первых сериалов «Петербургские тайны», конечно, памятник нужно поставить. Какие артисты у него работали! Гундарева, Караченцов, Розанова, Лена Яковлева, Виктор Раков и многие-многие другие прекрасные артисты, всех не перечислишь. Я начала сниматься там еще студенткой и вокруг слышала от коллег: до чего мы докатились, снимаемся в сериале... Тогда они еще не знали, что он станет шедевром. Над каждой серией мы и работали как над полноценным фильмом.

— Первокурсницей вы уже снимались у Карена Шахназарова в «Цареубийце»...

— Шахназаров утвердил меня даже раньше — перед первым курсом. Ему было очень сложно найти актеров, которые похожи на членов царской семьи. Требовались несовременные лица. Екатеринбург снимали во Владимире. В какой-то момент в экспедиции нам сказали: «Сейчас приедет Малкольм Макдауэлл, вы к нему даже не подходите. У него это в райдере записано. Он звезда, его нельзя напрягать». Нас, царских дочек, всех так запугали, что мы стояли где-то в уголке как истуканы. И вот появляется Макдауэлл. Нет, не так. Он вбежал, отталкивая всех, бросился к нам целоваться и обниматься и сразу снял все выстроенные ассистентами барьеры. Был очень восторженным. Восхищался всем подряд. Например, тем, что ему красят седые волосы черной копиркой: «В Голливуде покрасить волосы целая проблема!» Тем, что в отсутствие горячей воды голову ему моют в железном тазике. Ему нравились дорогие рестораны и убогий кинокорм на съемочной площадке. Границы между нами сразу стерлись. Когда мы снимали расстрел, он первым бросался всех поднимать, потому что мы же реально падали, вокруг взрывались детонаторы. Мы все были в жутких синяках. Янковскому прямо в голову и шею попали огромные куски штукатурки.

Для меня то, что делал Макдауэлл, было важным уроком. Часто на «восьмерке», когда снимают диалог, но на крупном плане остается один актер, второй должен стоять за кадром, но артисты часто уходят, оставляя свои реплики на ассистента. А Макдауэлл не просто произносил реплики за кадром, он их еще и отыгрывал. Потому что понимал — от этого зависит, как сыграет партнер, и от этого же зависит качество фильма. И я теперь никогда не ухожу на «восьмерке».

— С Олегом Янковским, который играл Николая II, вы потом встретились у Сергея Соловьева в картине «Анна Каренина». Неужели это правда, что вы там не хотели сниматься?

— Да, я говорила:

— Сергей Александрович, у меня вышел спектакль «Анна Каренина» на Бронной. Ну зачем два раза играть в одном и том же произведении?

Но он элегантно настаивал:

— Мне принципиально, чтобы это была ты. Вот как для Зархи было принципиально, чтобы княгиню Бетси сыграла Плисецкая.

Разговор остался незавершенным. А через какое-то время он позвонил и сказал: «Я знаю, в пятницу у тебя выходной. Костюм готов. У тебя съемка». Вот после этого я отказаться уже не могла. И ни разу не пожалела.

У меня был еще один прекрасный фильм с Сергеем Александровичем — «О любви». Соловьев — настоящий художник, который не просто снимает, а пишет картину. Помню, он приходит на площадку и говорит:

— Так, я всю ночь не спал, думал. Надо, чтобы мальчик был в трусах на лямках и разглядывал дохлых мух.

— Где я возьму трусы на лямках? — сокрушалась Наталья Иванова, художник по костюмам. Она ворчала, ругалась, но с удовольствием бежала искать эти трусы...

Дохлые мухи. Где их брать? У Сергея Александровича был специалист по дохлым мухам. Он ездил в лес, из-под коры деревьев доставал каких-то жуков. А однажды на площадке интригующе сообщил: «У меня завтра должен родиться махаон». И у него ровно на следующий день из куколки вылупилась бабочка. Соловьев был в восторге: «Тащи свою бабочку!» И мы сняли сцену с новорожденным махаоном, когда Абдулов и Збруев играют в бильярд, а я, беременная, в дурацких цветах сижу и умиляюсь, и у меня в волосах сидит огромная бабочка. Уложены рельсы для оператора, на меня наезжает камера, вдруг этот махаон — раз! — и выпорхнул из кадра. А камера едет, «Стоп!» никто не говорит. Тут бабочка садится на диван рядом со мной, я подношу к ней руку, и она перелетает мне на пальцы, долго ползает по рукам, после чего я снова сажаю ее себе на волосы. Этот экспромт остался в фильме. В творчестве Соловьева всегда было место чуду. Он сам был этим чудом.

— Какие еще режиссеры произвели на вас особенное впечатление?

— Естественно, Рязанов! Когда мы, актеры, пришли зажатые на пробы в фильм «Ключ от спальни», он нам заявил: «Люблю, когда артисты импровизируют». И мы импровизировали весь фильм. Эльдар Александрович меня этому научил, и я сейчас это очень люблю. Мы сочиняли кино на площадке, как дети придумывают свою игру в песочнице. И реально бежали на работу. Рязанов называл наш фильм «дурашлепская комедия». Это очень точно отражало то, чем мы занимались на съемочной площадке.

Я много раз рассказывала, что у Рязанова могла не сняться. Меня им пугали все подряд. Говорили, что у него вздорный характер, но боялась я совершенно зря. Он оказался чудесным человеком, практически волшебником. Очень умел дружить, и мы были дружны до конца его дней. Он ни разу не пропустил мой день рождения — или звонил по телефону, или присылал телеграмму. И у меня до сих пор лежат его телеграммы, которые подписаны: «Твой Элик». Я знаю про него миллион потрясающих историй.

— Расскажите хотя бы одну.

— Меня очень впечатлила вот какая. Когда он снимал общий план одной из сцен «Карнавальной ночи», на полу лежал толстый телевизионный кабель, который невозможно было никуда спрятать. И тут на площадку пришел его педагог, величайший режиссер Сергей Эйзенштейн, и Рязанов ему пожаловался:

— Вот, не могу никуда деть этот дурацкий кабель.

— Элик, если будут смотреть на кабель, значит, говно твое кино.

И я каждый раз, когда смотрю «Карнавальную ночь», собираюсь проверить, где лежит этот кабель, и каждый раз забываю, увлекаясь фильмом.

Рязанов был безумно влюблен в съемочный процесс. И я смотрела на него с восхищением. Помню, как этот большой человек сидел на маленьком рыбацком раскладном стульчике без спинки, и стульчик все больше и больше врастал в песок Финского залива. И Рязанова вместе с его крошечным нелепым стульчиком из этой сыпучей субстанции периодически вытаскивали. Глядя в маленький мониторчик, он просто кайфовал от процесса. И мы кайфовали вместе с ним. Когда через 12 часов ему говорили:

— Эльдар Александрович, смена закончилась, — он удивлялся и расстраивался:

— Как закончилась?!

И у него было абсолютно детское выражение лица и взволнованный голос. Он готов еще снимать и снимать...

Это так странно, грустно и неумолимо, когда уходят люди, которые подарили тебе такую прекрасную и удивительную творческую жизнь.

— Кто еще подарил вам радость общения?

— Георгий Эмильевич Юнгвальд-Хилькевич. Мы с ним дружили 27 лет. Юра, Надира, Нина были моей семьей. Я вручную шила Надире платье на венчание... Мы все праздники вместе отмечали.

Юра обладал большим количеством талантов, например был фантастическим художником. У нас дома очень много его картин. У него потрясающая живопись — такая молодая, яркая. Он очень любил импрессионизм. Обожал цвет и не боялся его. Он мог по зову сердца что-то изобразить. Например, дома сидим, и вдруг требует: «Женька, тащи краски!» У меня есть Дунин портрет, нарисованный им пастелью на каком-то обрывке бумаги. Есть незаконченная картина — грибы, лежащие на полу. Ее он недорисовал, когда был у нас в последний раз...

И кстати, именно он придумал и нарисовал логотип для моей фарфоровой мануфактуры. Теперь на тарелках, чашках и всем, что мы делаем, корона и буквы ЕК. Мы ругались с Юрой в пух и прах, обсуждая логотип, всех что-то не устраивало. В итоге договорились: пусть отлежится, подумаем... Но Юра внезапно умер. И после его ухода я сказала, что логотип останется в точности таким, как он его создал, со всеми неровностями и неидеальностями. Для меня нет ничего лучше...

Говорят, когда человек уходит, до 40-го дня происходят какие-то мистические истории. И вдруг Юра мне приснился. Он пришел такой красивый-красивый, подарил свой этюдник, сказал свое коронное: «Женька, я тебя люблю», — а потом по белому искрящемуся снегу ушел в сторону храма...

Буквально за 10 дней до своей смерти он с Надирой приезжал к нам домой. Юра был в васильковом пиджаке с розовым платком. И он, прощаясь, меня обнял и на ухо сказал: «Женька, я тебя так люблю!» Это были последние слова, которые я от него слышала. И вот он уже после смерти пришел во сне с этими же словами о любви. Я его не забываю. Нынешняя моя королева в «Трех мушкетерах» Театра Моссовета — это в некотором роде мой подарок для Георгия Эмильевича...

— Во время нашей прошлой встречи вы мне сказали, что самое драгоценное — это время и вы не согласны тратить его на то, что вам неинтересно. Чему сегодня отдаете максимум времени?

— Именно сейчас я отдаю максимум своего внимания и времени моей мануфактуре. Я понимаю, что мне нужно быть там. И даже не рассматриваю предложения, которые меня хоть чем-то не устраивают. Что касается кино, если мне это неинтересно, даже не дочитываю сценарий. Я понимаю, что мне нужно именно в этой точке жизни, расставляю приоритеты и безжалостно отметаю то, что не важно. А вот если у меня выпуск спектакля, я уже полностью погружаюсь в эту историю.

Но все равно, чем бы я ни занималась, это творчество. Моя мастерская — это такая же творческая история, как и актерство. Там всегда рождается что-то новое. Например, сейчас у меня есть проект — особенным образом расписанные тарелки. Их уже много, и они невероятно красивые. Но есть проблема — я не могу найти художников, которые сделали бы все так, как я хочу. И поэтому приходится расписывать все самой, чтобы художникам дать уже готовые образцы. Прихожу домой после спектакля, думаю: «Так, у меня полтора часа, пока адреналин еще есть!» — и приступаю к росписи.

— То есть сыграли королеву и переключились на глину с красками?

— Да. Знаете, много лет назад мы репетировали спектакль «Двенадцатая ночь» с Марком Вайлем. Там была прекрасная Таня Догилева, которая фантастически играла графиню Оливию. Как-то она приходит на дневную репетицию и хохочет, не может остановиться: «Я сейчас дома мыла полы. Дочке говорю: «Катя, пойду графиню порепетирую и вернусь, домою». И вот у меня сейчас примерно такая жизнь.

— А сколько лет уже вашей мастерской?

— Четырнадцать. Сначала это была мастерская, которая занималась предметами из простой шамотной глины, она досталась мне через друзей. Это тоже какое-то Божье провидение... Когда она у меня появилась, я решила, что надо заниматься более тонкой материей — фарфором, — и начала с нуля. Теперь нас знают не только в России, мы представлены в самом большом магазине посуды в Москве. У нас большая мануфактура, где есть шоурум и мастерская, где проходят различные мастер-классы, в том числе и по сервировке.

— Вы сами пьете дома из тех чашек, которые создали?

— Практически все время. Люблю позавтракать, а через час выпить кофе. Я нахожу чашку под настроение. В этот момент идет настоящий «сговор»... Обожаю кофе, сваренный в турке. Я обязательно добавляю в него ложечку сыпучего шоколада без сахара. Иногда пью его с солеными кокосовыми сливками — это вьетнамский рецепт. Я мечтаю открыть свой магазин вместе с кафе, где каждый сможет выпить кофе из той чашки, которая ему понравилась. А потом при желании эту чашку купить. Мы уже двигаемся в этом направлении, но пока подробности — тайна...

Я очень люблю выпить кофе на крылечке своего дома. Иногда хочется побыть одной пять минут с чашкой кофе. Но как только я его себе сварю и сяду на крылечко, тут же выбегают мои собаки. Их четыре. Иногда пять, если своего пса привезла Дуня. Я от них отбиваюсь. А еще подтягиваются два стареньких кота. И как только я смиряюсь с этой компанией, кто-то обязательно звонит.

— И просит дать интервью.

— Да, с вами именно так и было.

Беседовала Наталья Николайчик