В апреле 1721 года Пётр I выговаривал Сенату: помещики «продают людей, как скотов, чего во всём свете не водится». Царь велел продавать крестьян хотя бы семьями, «а не порознь». Указ исполнять не стали — и ещё полтора столетия человек в России имел цену, которую можно было узнать из газетного объявления, нотариальной купчей или банковской ведомости. Попробуем проследить, как эта цена менялась.

Прежде всего надо понять, что именно продавали. Крепостных в документах считали «ревизскими душами» — мужчинами, внесёнными в переписную ведомость. Женщины в ревизии не попадали и при продаже целых имений обычно шли «при» мужьях бесплатно или почти бесплатно. Поэтому, когда источники говорят «душа стоила тридцать рублей», речь о взрослом работнике мужского пола вместе с его семьёй.

Существовали два рынка с разной арифметикой. Первый — продажа деревень с землёй, где цена за душу включала надел и была относительно стабильной. Второй — продажа людей «без земли, на вывод»: дворовых, ремесленников, девушек в услужение, мужчин в рекруты. Здесь цены прыгали в зависимости от возраста, навыков и внешности.

В первой половине XVIII века человек стоил немного. Василий Семевский, собравший для своей работы «Крестьяне в царствование Екатерины II» сотни купчих, приводил сделки, где душу уступали за десять, пять, а то и три рубля. Корова в те же годы обходилась примерно в рубль-два, рабочая лошадь — в три-пять. Иначе говоря, крестьянин ценился в цену лошади, а зачастую и дешевле.

Василий Ключевский в «Курсе русской истории» фиксировал рост на протяжении екатерининского царствования: в 1760-х при продаже имений душа с землёй обычно шла по тридцать рублей, а к 1790-м — уже по сто. Разница объясняется не ростом гуманности, а ростом доходности: оброки за эти десятилетия поднялись в несколько раз, и крестьянин стал приносить владельцу больше.

Самый наглядный источник — объявления в «Московских» и «Санкт-Петербургских ведомостях». Со второй половины XVIII века они печатались в одной колонке с предложениями лошадей, карет и щенков. Продавались «девка лет восемнадцати, умеющая шить и гладить», «человек двадцати пяти лет, грамотный, цирюльник», «семья с тремя детьми, муж — повар». Цены назывались не всегда, чаще стояло «спросить у дворника».

Там, где цифры есть, картина такая: простой дворовый мужчина в конце века — от пятидесяти до ста рублей, девушка — от двадцати до восьмидесяти. Дороже всего стоили специалисты. Повар, парикмахер, музыкант оценивались в несколько сотен, а обученные актёры и певцы крепостных театров — в тысячи. При этом породистая борзая или племенной жеребец могли стоить больше, чем целая крестьянская семья, — отсюда и реальные, а не легендарные случаи обмена людей на собак.

Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву» описал аукцион, на котором с молотка идут семидесятипятилетний старик, вынесший когда-то барина с поля боя, его жена, их сын и невестка. Глава называлась «Медное», и современники узнавали в ней не литературу, а обычную московскую практику.

Отдельный сегмент — торговля людьми под рекрутскую повинность. Помещик, не желавший отдавать в солдаты своего пахаря, мог купить на стороне мужчину и сдать его вместо него. С 1770-х существовали и «рекрутские квитанции» — документы о сданном рекруте, которые свободно перепродавались. Цена квитанции росла быстрее всех прочих: если в екатерининское время она стоила несколько сот рублей, то в первой половине XIX века доходила до тысячи и больше ассигнациями. Это и была рыночная цена здорового мужчины призывного возраста — самая высокая на рынке простого труда.

Власть пыталась ограничить торговлю, но так и не отменила её. В 1771 году Екатерина запретила продавать людей без земли с публичного торга — «с молотка». Александр I в 1808-м запретил торговать крестьянами на ярмарках. Николай I в 1833-м предписал не разлучать при продаже семьи, в 1841-м лишил беспоместных дворян права покупать крепостных. Каждый запрет обходили: продавали не «с молотка», а «по вольной цене», не на ярмарке, а у стряпчего.

При этом само государство исправно назначало душам цену. Заёмный банк и Опекунский совет принимали имения в залог по числу ревизских душ. При Павле ссуда составляла сорок рублей на душу, в 1824 году — двести ассигнациями, а после реформы Канкрина, в 1840-х, — от пятидесяти до семидесяти рублей серебром в зависимости от губернии. Поскольку ссуда выдавалась примерно на две трети оценки, казённая стоимость крестьянина в середине XIX века выходила около ста серебряных рублей.

К 1859 году, как подсчитал Пётр Зайончковский, в кредитных учреждениях было заложено более семи миллионов душ — две трети всех помещичьих крестьян — на сумму свыше четырёхсот миллионов рублей. Фактически крепостная Россия к кануну реформы была целиком оценена, переписана и отдана в залог государству.

Рыночную верхушку обозначают два хорошо задокументированных случая. Актёра Михаила Щепкина, крепостного курских помещиков Волькенштейнов, выкупали в 1818–1822 годах по подписке, организованной князем Репниным в Полтаве. Господа запросили десять тысяч рублей ассигнациями — столько в те годы стоила приличная деревня. Тараса Шевченко в 1838 году выкупили у помещика Энгельгардта за две с половиной тысячи ассигнациями; деньги собрали, разыграв в лотерею портрет Жуковского кисти Брюллова.

Для сравнения: обыкновенный крепостной с землёй в тех же 1830-х стоил в центральных губерниях полтораста-двести рублей ассигнациями. Талант поднимал цену человека в десятки раз — и ровно во столько же раз увеличивал его шансы когда-нибудь себя выкупить.

В 1861 году крестьян освободили, и формально рынок закрылся. Но цена человека не исчезла — она перешла в выкупные платежи. По закону крестьянин платил за землю, однако надел оценивали не по рыночной стоимости, а по оброку, который он прежде приносил барину. Экономист Александр Лосицкий, а за ним Зайончковский показали, что общая выкупная сумма за наделы составила около 867 миллионов рублей, тогда как рыночная цена той же земли — порядка 544 миллионов. Разница в триста с лишним миллионов и была последней, скрытой платой за личность: помещики получили компенсацию не только за десятины, но и за людей, которых больше не могли продавать.

Дворовые, не имевшие земли, вышли на волю вовсе без надела и без выкупа. Их не за что было ценить — и потому их отпустили даром. В этом, пожалуй, главный итог двухвековой истории цен на крепостных: человек стоил ровно столько, сколько мог принести владельцу, и ни копейкой больше.