О деньгах на войне говорить не принято, но именно они оставили в памяти афганского поколения след не меньший, чем сама война. Пачка разноцветных бумажек с надписью «Внешпосылторг», магазин с закрытыми шторами на окнах, японский магнитофон, привезённый домой «из-за речки», — всё это было частью быта двух миллионов людей, прошедших через 40-ю армию. Как была устроена эта система и сколько она стоила тем, кто в ней жил?

Главный принцип денежного довольствия в Афганистане был заимствован у советских войск за границей: военнослужащий получал два оклада. Первый — обычный рублёвый, тот же, что и в Союзе. Второй — «заграничный», в валюте страны пребывания, а точнее, в её суррогате.

Для офицеров и прапорщиков это выглядело так. Рублёвое жалованье целиком шло на книжку или семье по денежному аттестату: в самом Афганистане рубль был бесполезен. На руки ежемесячно выдавали чеки Внешпосылторга. По воспоминаниям, собранным Ляховским и другими авторами, командир взвода получал в чеках порядка 200–250, командир роты — около 300, комбат — до 400. Разброс объясняется тем, что сумма складывалась из оклада по должности и оклада по званию, а оба в 1980-е не раз пересматривались.

Рядовой состав срочной службы тоже имел две части довольствия, но масштаб был другой. Рублёвый оклад солдата — несколько рублей в месяц, как и у всей армии, — начислялся на лицевой счёт и выдавался при увольнении в запас. Чековая часть у рядового составляла девять с небольшим чеков в месяц, у сержантов — от двенадцати до пятнадцати, у старшин — около двадцати. Эти цифры повторяются в десятках воспоминаний с удивительной устойчивостью, что для мемуарного жанра редкость.

Отдельных «боевых» в современном смысле — надбавки за каждый день на операции — в Афганистане не было. Компенсировать риск государство предпочитало не деньгами, а льготами.

Постановление № 59–27 от 17 января 1983 года закрепило то, что до этого регулировалось ведомственными приказами. Офицерам и прапорщикам время службы в ДРА засчитывалось в выслугу лет из расчёта один месяц за три. Солдатам-срочникам — в общий трудовой стаж, тоже год за три. Отслужившие в Афганистане получали право поступать в вузы вне конкурса, семьям погибших полагались пособия и внеочередное жильё.

Документ интересен ещё и тем, что он — один из немногих, где государство официально признало характер происходящего. Постановление было секретным, в печати о нём не писали, и многие «афганцы» узнали о своих правах лишь после возвращения, а некоторые — спустя годы, уже в военкоматах 1990-х.

Чеки Внешпосылторга появились задолго до Афганистана — в 1960-е, как способ расплачиваться с советскими специалистами, работавшими за рубежом. Логика была простой: заработанную человеком валюту государство забирало себе, а взамен выдавало бумажки, которые нельзя было вывезти, положить в сберкассу под проценты или легально продать. Отоварить их можно было только в особых магазинах.

Анна Иванова, автор самого полного исследования этой системы, подчёркивает: чек формально равнялся рублю, но на деле был другой валютой. В «Берёзке» на один чек покупали то, чего в обычном магазине не было ни за какие рубли, — финские дублёнки, японскую технику, джинсы, растворимый кофе. Поэтому на чёрном рынке чек стоил полтора-два рубля, в удачные годы — до трёх. Милиция ловила скупщиков у входов в «Берёзки», но спрос не иссякал.

В Афганистане чеки имели двойную жизнь. С одной стороны, в гарнизонах работали чековые магазины Военторга, где за те же бумажки продавали сигареты, сгущёнку, бельё, кое-что из техники. С другой — чеки охотно брали афганские торговцы в дуканах, причём по собственному курсу, меняя их потом у советских же граждан. Солдатские девять чеков в месяц разлетались быстро: сигареты, лимонад в жестяных банках, иногда — кассета для магнитофона в роте. На что-то большее рядовой рассчитывать не мог, и армейский фольклор о «дембельских дублёнках» относится в основном к сержантам, прапорщикам и к тем, кто служил в тыловых частях.

Для срочника экономический смысл двух лет в Афганистане складывался из двух сумм: рублёвый счёт, выданный при увольнении, и чеки, которые удалось сберечь. Если солдат не тратил чековое довольствие, за два года у него собиралось до двухсот с лишним чеков. Этого хватало на двухкассетный магнитофон — главный трофей афганского поколения — или на пару вещей для родителей.

Иванова приводит характерную деталь: «афганцы» стали для «Берёзки» особой категорией покупателей. В отличие от дипломатов и инженеров-загранработников они приходили в магазин группами, в форме, с небольшими суммами, и администрация, по воспоминаниям продавцов, относилась к ним с настороженностью. Для государства это был побочный эффект: система, созданная для элиты загранкомандировок, вдруг открылась для десятков тысяч вчерашних школьников из провинции.

Офицер за два года мог накопить от пяти до восьми тысяч чеков — сумма, сопоставимая со стоимостью автомобиля. Не случайно в офицерской среде Афганистан, при всей его тяжести, считался командировкой, которая «решала квартирный вопрос» — не напрямую, а через возможность купить дефицит и перепродать его или обменять на жильё по сложным советским схемам.

Было бы неправдой изображать эту систему благополучной. Три обстоятельства её подтачивали.

Первое — инфляция чека внутри самого Афганистана. По мере того как через 40-ю армию прошло всё больше людей, а торговля в дуканах разрослась, курс чека к афгани падал. К середине 1980-х солдатское довольствие покупало заметно меньше, чем в 1981 году.

Второе — теневой оборот. Чеки меняли на афгани, афгани — на товар, товар — обратно на чеки. В этот круговорот втягивалось и казённое имущество: тушёнка, обмундирование, горючее. Военная прокуратура возбуждала дела, но Ляховский честно пишет, что при тридцати тысячах человек, ежегодно сменявшихся в контингенте, остановить это было невозможно.

Третье — конец самой «Берёзки». В январе 1988 года правительство объявило о ликвидации чековой торговли с 1 июля. Это вызвало панику: у «Берёзок» выстроились очереди, цены на чёрном рынке обвалились. Для военнослужащих ОКСВА сделали исключение — им оставили возможность отоварить чеки в особом порядке, — но многие из тех, кто копил два года, успели обменять накопления по бросовому курсу. Вывод войск в феврале 1989-го пришёлся как раз на агонию системы, под которую десять лет назад этих людей призывали.