«Концерт проходил на открытом воздухе, и во втором отделении начался сильный дождь, вода заливала и оркестр, и солистов. Выхожу, сажусь, беру первые октавы и понимаю, что у меня пальцы, как коровы на льду, разъезжаются. Но не бросать же! А еще на меня сверху периодически падают жуки. Каких-то успеваю смахнуть с клавиатуры, но какие-то пали жертвой моих пальцев», — вспоминает одно из своих выступлений пианист, победитель международных конкурсов Владимир Вишневский.

— Владимир, на сцене вы запоминаетесь не только яркими и очень самобытными трактовками классических произведений. Вы еще и необычно выглядите: длинные волосы, оригинальная одежда. Чем вам не подходит обычный мужской костюм, в котором, как правило, выступают пианисты?

— Во-первых, это неудобно: когда играешь и руки вытянуты вперед, то тянут рукава, а еще очень жарко. Во-вторых, я в «классике» смотрюсь... неудачно. Не раз примерял фрак и всегда убеждался, что с моей прической это немного странное, если не комичное сочетание. Не знаю, как буду выглядеть через 10—15 лет: может, тогда буду выступать в классической двойке или во фраке. Но сейчас все это мне не идет, для меня намного комфортнее моя концертная одежда.

— А где вы находите такие оригинальные наряды?

— Сейчас выступаю в том, что сшито на заказ. В прошлом году я участвовал в Международном конкурсе вокалистов и концертмейстеров Хиблы Герзмава — получил первую премию среди концертмейстеров, а также специальный приз. После финала Хибла Леварсовна сделала мне шикарный презент: отправила к своей портнихе, с которой вместе мы придумали костюм, а Хибла Леварсовна мне его подарила. Наряд оказался таким удобным и красивым, что потом я заказал у этой потрясающей мастерицы еще несколько концертных костюмов. И каждый раз, получив новый наряд, звоню Хибле Леварсовне и говорю ей огромное спасибо. Потому что там все невероятное: и качество ткани, и уровень работы, и силуэт, который помогает выглядеть... ну, более выгодно.

— Кто вам приводит костюмы в порядок перед концертами?

— Часто я сам, для чего вожу с собой отпариватель, если еду в новое место и не знаю, есть ли на площадке такой прибор. А иногда находятся люди, которые мне в этом помогают.

— А длинные волосы — это от желания выделиться среди других молодых пианистов?

— Тут то же самое, что и с классическими костюмами: короткая стрижка мне просто не идет. Когда мне было лет шестнадцать, я постригся. И это никак не сочеталось с моими чертами лица, формой головы и комплекцией. Кстати, уже в школе я не любил короткие стрижки, носил волосы длиннее среднего. Одноклассники по этому поводу меня подкалывали, давали прозвища, но незлые.

— Уход за такими длинными волосами, как у вас, занимает ведь много времени.

— Да, приходится мыть каждый день. Хотя нет, слово «приходится» тут не подходит. Чистые волосы для меня — это просто необходимость, обязательная часть моего утреннего ритуала. Кому-то нужно обязательно кофе выпить или сделать зарядку, а мне необходимо ощущение абсолютно свежих волос. Конечно, на это требуется время, таким волосам необходим особо тщательный уход — я уйму всего втираю в голову. Но это мне помогает чувствовать себя уверенно. Нет людей без комплексов — чуть преодолеть их мне помогают такие волосы, это моя определенная психологическая защита. Отношение к своему внешнему виду у меня заложено мамой: она никогда не выйдет из дома плохо причесанная, неприбранная. Никогда! И папа, кстати, тоже всегда красиво одет.

— Кто они у вас по профессии?

— Они оба музыканты, а вырос я... на клиросе. В молодости родители работали у нас в Рыбинске в эстрадном ансамбле. Мама там пела — у нее прекрасный голос, она дирижер-хоровик по образованию, а папа играл на гитаре и тоже пел...

Родители исполняли эстрадные хиты. Но в конце девяностых стали петь в церкви (и поныне поют в одном из рыбинских храмов). Когда я родился, мама чуть ли не с первых дней стала брать меня с собой. Так что я действительно вырос под сводами церкви, очень часто пел там в хоре.

У меня было прекрасное детство: мы жили в собственном доме, у нас во дворе гуляли собаки, кошки, куры. Когда подрос, стал с ребятами бегать на Волгу купаться. К сожалению, сейчас часто бывать на родине не удается. Но в позапрошлом году повезло: в Рыбинске организовали филармонию в красивом старинном здании, которое долго не эксплуатировалось, а теперь его прекрасно отремонтировали, там хорошая акустика. Меня пригласили выступить на открытии и закрытии этого первого филармонического сезона. Я и на концертах сыграл, и в храме успел попеть.

— Как вы начали заниматься музыкой?

— Когда был совсем маленьким, родители заметили, что я раскладываю на полу ноты и, глядя в них, размахиваю руками — изображаю дирижера. И пел чисто. Поэтому меня отдали в музыкальную школу. А в 10 лет родители начали два раза в неделю возить меня в Ярославль к замечательному педагогу Недде Израилевне Аязян. Она проработала в местном музыкальном училище, ныне колледже, более полувека, вкладывала в своих учеников всю душу, наши уроки с ней иногда длились по четыре часа. Вот тогда я понял, как много надо заниматься, чтобы стать профессиональным пианистом.

— Кстати, сколько сейчас занимаетесь?

— По-разному. Дело в том, что сегодня, после побед на конкурсах, помимо моих прямых обязанностей пианиста — учить новый репертуар, повторять старый, у меня появились и другие — к сожалению или к счастью. Теперь я должен давать интервью, принимать участие в фотосессиях, записывать какие-то подкасты. И это отнимает много времени. Когда же занимаюсь только музыкой, могу просидеть за роялем до 10 часов.

— Спина после этого не болит?

— Спина нет, а вот шея — да. Наверное, потому что я высокий и, когда смотрю в ноты, приходится ее немного наклонять. У меня дома есть массажеры, я купил хорошую ортопедическую подушку. Но иногда без обезболивающих лекарств все-таки не обойтись...

Так вот, возвращаясь в детство. Мне было 13 лет, когда Недда Израилевна начала много болеть и наши с ней занятия стали редкими (я был одним из последних ее учеников). И я показался в столице в две главные музыкальные школы-десятилетки: ЦМШ и Гнесинскую. Сыграл программы в обеих. Но когда зашел в Гнесинку, понял, что хочу учиться только здесь: интуитивно почувствовал свою, близкую атмосферу. А это ведь очень важно!

Часто бывает, что люди приходят впервые в храм и им не повезет: встретят человека, который обругает их за то, что ведут себя как-то неправильно. То же самое в филармонии, когда новичку могут нагрубить или сделать обидное, высокомерное замечание. И человек после этого больше никогда не придет — ни на встречу с Богом, ни на встречу с музыкой. Мне повезло: в Гнесинке меня встретили очень тепло, все туры прошел, и меня приняли.

Конечно, непросто в 13 лет начать жить без родителей — меня же поселили в общежитие. Там были прекрасные условия: два-три человека в комнатах, причем в каждой стояло фортепиано, в соседнем здании располагалась сама школа. Но я все равно тосковал по дому. А как переживали мои родители, они же вернулись в Рыбинск! Конечно, приезжали ко мне довольно часто, но все равно многому пришлось учиться на собственных ошибках.

Однажды потратил все, что буквально накануне мне дали родители, на модные шмотки. Я увлекающийся человек, люблю красивую одежду, вкусно поесть — эти простые вещи ведь поднимают настроение. Так вот, обновки купил, а на еду денег не осталось. И на кухне только панировочные сухари и варенье, которое привезли родители. Я перемешивал два эти ингредиента и запивал водой. Когда стал постарше, начал подрабатывать репетитором.

— Это были ваши первые деньги?

— Нет. Еще когда мне было лет тринадцать, Международный благотворительный фонд Владимира Спивакова выделил стипендию и стал приглашать в свои концерты, в том числе в Москву, в Международный Дом музыки, который Владимир Теодорович возглавляет. Не могу не вспомнить уникального человека — директора фонда Екатерину Романовну Ширман, которой, к сожалению, недавно не стало. Сколько информации о своих юных подопечных она держала в голове, со сколькими людьми нас познакомила! А в прошлом году мое сотрудничество с фондом переросло в знакомство и работу с самим Владимиром Теодоровичем — мы теперь вместе играем.

Владимир Теодорович — это же глыба! Каждый раз мне доставляет удовольствие зайти к нему в кабинет, где он обязательно курит, услышать его бархатный, очень низкий голос. Когда Спиваков вспоминает истории из своей жизни, из жизни своих знаменитых друзей, он называет невероятные, просто потрясающие имена. А я пытаюсь что-то доспросить, узнать, потому что великие люди меня очень вдохновляют, я у них учусь — и на сцене, и в жизни тоже.

Владимир Теодорович много рассказывает про певицу Елену Образцову, которую я обожаю, про скрипача Иегуди Менухина, про дирижера Клаудио Аббадо. Это все грандиозные музыканты. А какой потрясающий человек его жена Сати! Ее все знают по телепрограмме «Нескучная классика», в которой она представляет классическую музыку так интересно и живо. А еще меня в этой паре поражает то, что и Владимир Теодорович, и Сати разговаривают на нескольких языках.

— И почему вас это поражает?

— Потому что у меня самого с этим дело обстоит катастрофически. Поскольку слух у меня музыкальный, я очень хорошо считываю произношение, но вот слова запоминаю плохо. В школе учил английский, потом пробовал французский, но оба языка для меня до сих пор темный лес. Конечно, могу общаться на простом бытовом уровне, но не более того.

— Вернемся в вашей учебе в Гнесинской спецшколе. Вам там нравилось?

— Очень! Я попал в класс к Татьяне Григорьевне Шкловской, которая стала моей второй, музыкальной мамой (слава богу, моя первая, родная мама не ревнует, они в замечательных отношениях), и мы до сих пор мы очень тесно связаны. Знаменитый профессор Московской консерватории, декан фортепианного факультета Сергей Леонидович Доренский, у которого училось много ее учеников, ласково называл Татьяну Григорьевну «наседкой» — так она всегда заботилась о своих. Татьяна Григорьевна готовила меня к конкурсам, к концертам — я выступал в Испании, Португалии, Франции, Германии, Дании, Чехии, в странах Прибалтики. И конечно, к поступлению в консерваторию. Я сейчас учусь в классе Андрея Александровича Писарева, который после смерти Доренского стал деканом — его уже не один раз единогласно переизбирали...

Кстати, вступительных экзаменов в консерваторию я не так боялся, как выпускных в школе.

— Почему?!

— Я ощущал, что после нескольких лет учебы в школе мне надо поставить какую-то яркую точку, точнее, восклицательный знак, играя для педагогов, перед которыми открывался каждый год с разных сторон. В тот момент в школе преподавали такие потрясающие музыканты, как Владимир Овчинников, Андрей Диев, Борис Березовский, и мне хотелось показать какой-то заметный результат. Хотя программа у меня была «опасная» — знаковые для пианиста 32-я соната Бетховена, Третий концерт Рахманинова. Но моя жажда играть именно эти произведения пересилила.

А через месяц, на вступительных в консерваторию, чувствовал себя спокойнее, хотя там, как всегда, было безумное количество абитуриентов. Первый экзамен — по специальности — длился пять дней. Когда отыграли все ребята, нам сообщили наши баллы. Узнав свой, я подумал: «Хорошая оценка». А потом вывесили общий список, и оказалось, что у меня самый высокий балл!

И вот тут я распереживался, началась игра амбиций: захотелось и дальше идти первым номером. Коллоквиум, сольфеджио, гармония — тоже максимально высокие баллы. К русскому языку и литературе готовился уже с каким-то страшным, нечеловеческим усердием, выучил более трех десятков стихов наизусть! И в итоге все экзамены сдал с наивысшими баллами.

— Долго радовались по этому поводу?

— Сутки. Я поступил, сделал приятное моим педагогам, родителям, воспитание музыканта — это же долгая и всегда командная работа. Но надо идти дальше! Есть много музыкантов, которые блестяще показали себя при поступлении, а выпускаются чуть ли не последними, и потом о них никто не слышит.

— О вас публика узнала благодаря победам на крупных конкурсах — имени Крайнева и имени Рахманинова...

— А до этого было много других — и зарубежных, и российских... Если честно, участвовать в конкурсах не люблю. Потому что это невероятный стресс, а я не хотел бы поседеть раньше положенного. Меня и так трясет перед каждым выходом на сцену (представляете, в месяц у меня бывает по 15—17 концертов, значит, 15—17 дней я гарантированно нахожусь в состоянии стресса). А конкурсы — это просто большой удар под дых моей нервной системе.

— Меня удивило, что вы, солист, приняли участие в конкурсе Хиблы Герзмава, где соревнуются не только вокалисты, но и концертмейстеры. Ведь аккомпаниатор певца — это отдельная, специфическая область работы пианистов...

— Самое интересное, что это, пожалуй, единственный мой «взрослый» конкурс, на который я пошел сознательно и при этом меньше всего волновался: у меня не было опыта именно концертмейстерских конкурсов, и я просто не знал, чего ждать. Правда, пришлось в невероятно короткие сроки выучить столько нового материала, с которым пианисты-солисты обычно не знакомы! Но я хотел попробовать себя в чем-то новом, к тому же безумно люблю оперу. А преодолевать трудности — это же интересно. Когда в одном из туров надо было выбрать сцену из определенного списка, я остановился на «Леди Макбет Мценского уезда» Шостаковича. А это очень сложная музыка, которую нужно было и играть, и петь, и актерски подать. В итоге этот конкурс я выиграл.

— А какое музыкальное соревнование оказалось для вас самым сложным?

— Международный конкурс пианистов, композиторов и дирижеров имени Рахманинова, потому что он самый масштабный и медийный. И очень не хотелось, чтобы неудачное выступление случилось, когда играешь перед выдающимися музыкантами — членами жюри, перед телекамерами. А неудачи, к сожалению, бывают. Почувствовал себя плохо, поднялось или упало давление перед выходом на сцену — и все.

Кстати, на этот конкурс я попал почти случайно. Как положено, сделал запись нескольких произведений и послал ее в оргкомитет. А мне ответили: «Запись не подходит, потому что у вас снизу по щиколотку обрезана одна нога. А ноги должны быть видны целиком». Я очень удивился: зачем нужно, чтобы они были видны? Что, другой человек вместо меня на педали нажимает? Но не расстроился, подумал: «Ну и ладно, значит, не судьба».

Однако после одного урока Андрей Александрович Писарев вдруг спросил меня:

— Ты подал заявку на Рахманиновский конкурс?

— Нет...

— А почему?

Я понял: если твой профессор задает вопрос про конкурс, надо быстро отправлять заявку. Стал срочно искать место, чтобы записать видео с качественным звуком и картинкой. По счастью, удалось сделать это не где-нибудь, а в Большом зале консерватории! Там все отлажено — отличные микрофоны, видеокамеры, — но время расписано по минутам. Однако по ночам сцена свободна, и я смог договориться. В тот вечер у меня был сольный концерт в Москве, на него из Рыбинска приехала мама. И я, вместо того чтобы пообщаться с ней, поперся в консерваторию и записывал видео до двух часов ночи. Утром мне его быстро смонтировали, и я тут же все выслал, потому что это был последний день приема заявок...

— Классические музыканты крайне редко на своих концертах рассказывают о программе, что-то комментируют. Почему вы начали это делать?

— Как-то само получилось... Мне кажется, что в огромных, «академических» залах — Большом зале консерватории, Концертном зале имени Чайковского — уместно традиционное, строгое объявление программы в стиле самой известной ведущей таких концертов Анны Чеховой. Это красиво и подходит для опытных меломанов, которые уже готовы к тому, чтобы услышать то или иное произведение, знают историю его создания, какие-то особенности. Таким людям не нужны слова, они хотят слушать конкретную музыку, конкретного исполнителя. И я, естественно, никогда не полезу в консерваторию или в Мариинский театр с разговорами.

Но концерты в небольших залах веду сам. Рассказываю о композиторах, об исполняемых произведениях. Например, я довольно часто играю «Карнавал» Шумана — огромный цикл из большого количества пьес. Там есть знакомые людям имена-названия: Арлекин, Коломбина, Пьеро. Но если еще объяснить слушателям, кто такие давидсбюндлеры и кто такая Киарина (а под этим именем скрывается жена композитора Клара), почему там есть пьесы «Шопен» и «Паганини», то эта музыка начинает восприниматься абсолютно по-другому, гораздо красочнее. Подобные комментарии включают воображение публики, помогают ей больше услышать в этой музыке.

А еще такая беседа несколько разряжает атмосферу в зале, чтобы слушатели немножко расслабились, создает доверительный настрой. Другой вопрос, что здесь уже существует тонкая грань: люди могут начать отвечать на телефонные звонки, переговариваться и тому подобное. Но в целом я вижу, что публике такой разговор с артистом интересен. Недавно у меня был концерт в Санкт-Петербурге в католическом соборе. После него некоторые зрители благодарили меня не только за то, как я играл, но и за то, что интересно рассказывал.

— Владимир, вы выступали в разных городах и странах. Можете вспомнить какие-то необычные площадки?

— Буквально на следующий день после окончания конкурса Рахманинова мне позвонили с фестиваля Юрия Башмета и пригласили сыграть в Клину, в Доме-музее Чайковского:

— Завтра сможете приехать?

— Конечно.

До этого я выступал там, но в концертном зале. А тут мне как победителю конкурса дали возможность поиграть на рояле Чайковского. Когда прикасался к клавишам, которые помнили самого Петра Ильича, у меня мурашки по коже побежали, это какие-то невероятно острые ощущения...

В этом доме ощущаешь особую атмосферу, которая, мне кажется, дает понимание о том, что за человек был Петр Ильич, как он хотел жить и работать. Программу я выбрал соответствующую: Рахманинов, Чайковский, Шопен. Ничего бравурного, эффектного, все пьесы лирические, сокровенные и немного с надломом, который кожей чувствую в музыке этих авторов.

Некоторые концерты вспоминаю с улыбкой. От консерватории мы играли в Марокко, Иордании и Египте — в этих странах сейчас активно работают над тем, чтобы люди слушали классическую музыку. В Марокко очень хорошие залы с отличными инструментами, что самое удивительное. В Каире поразил шикарный оперный театр, безумно красивый. Но одна площадка в Египте вызвала у меня шок...

Тот концерт проходил на открытом воздухе — в огромном внутреннем дворе какого-то музея. Утром позвонили организаторы:

— Простите, но у нас не получается предоставить вам живой рояль. Вы сможете сыграть на электронном?

Я удивился, но сказал:

— Хорошо.

Приезжаю днем на репетицию, а там стоит маленькая табуретка, и на ней практически игрушечное пианино.

— Вы серьезно?!

— Да, крошечная такая клавиатура, октавы на три. Я развожу руками: «Ну, у нас нет никаких шансов провести концерт». И организаторы через какого-то крупного чиновника, обыскав весь Каир, к вечеру нашли нормальный, большой электронный инструмент.

А в Португалии мне во время концерта очень помогла... жевательная резинка. Играл на конкурсе, который проходил в музыкально-драматическом театре. Причем ближняя к зрителям часть сцены, как потом понял, была с приличным наклоном. Рояль стоял именно в этой зоне, но он был прикручен к сцене, а вот банкетка — нет. Участники, которые полегче меня, спокойно на ней сидели и играли. А я довольно крупный, поэтому на репетиции под моим весом мы с этой банкеткой постепенно отъезжали к краю сцены. У меня в программе был Первый этюд Шопена, в котором пассажи в правой руке такими волнами охватывают всю клавиатуру. И с каждым заходом наверх и направо я понимал, что нахожусь все ближе к оркестровой яме. Но самое ужасное, что поверхность банкетки была очень скользкой, и я в своих шерстяных брюках катался по ней, как кусок сливочного масла по раскаленной сковороде. С ужасом думал: «Что я буду делать на концерте?! Я же упаду!»

Но вечером меня спасла человеческая неряшливость. Я ждал своего выхода на сцену и за кулисами присел на подоконник. Дождался, хочу встать — и не могу! Оказывается, сел на большой кусок жевательной резинки, который кто-то после использования прилепил на подоконник. Наконец оторвался и прямо со жвачкой на брюках пошел на сцену. Сначала злился, но, когда сел на банкетку, обнаружил, что благодаря резинке приклеился к ней и никакого скольжения теперь нет! Тот конкурс я выиграл...

— А какой концерт можете назвать самым экстремальным?

— В Суздале, на Летнем фестивале Дениса Мацуева... Тогда играл «Рапсодию на тему Паганини» Рахманинова, а дирижировал Олег Худяков, который, к слову, тоже победил на конкурсе Рахманинова, только как дирижер. Он потрясающий музыкант! Когда услышал его на конкурсе, подумал: «Как было бы здорово, если бы я и Олежек победили. Мы бы потом, наверное, вместе бы часто играли». Так и случилось!

А тогда, в Суздале, мы выступали вместе в первый раз. Площадка была на открытом воздухе. Днем порепетировали — все прошло замечательно, день солнечный. Как говорится, ничто не предвещало... Но когда вечером начался концерт, постепенно стали сгущаться тучи. Во втором отделении пошел дождь, сначала слабый, а потом все сильнее. Над сценой есть навес, но дождь косой, и он начал заливать и оркестр, и солистов. Передо мной играл совсем юный пианист Лев Бакиров. Уйдя со сцены, он мне сказал: «Будь готов, там жесть».

Перед моим выступлением клавиатуру протерли, но ее тут же залило. Выхожу, сажусь, беру первые октавы и понимаю, что у меня пальцы, как коровы на льду, разъезжаются. Но не бросать же! А еще на меня сверху периодически падают жуки. Каких-то успеваю смахнуть с клавиатуры, но какие-то пали жертвой моих пальцев. В тот момент решил: «Ну, не всегда все в моих руках. Все равно надо выложиться по максимуму». Меня такая мысль всегда успокаивает, когда в организационном плане что-то хромает: либо рояль не в порядке, либо акустика ужасная...

Сильный дождь не прекратился, и, когда закончил играть, подушечки пальцев у меня все были в пупырышках. Знаете, когда купаешься и руки долго мокнут, то так происходит. И еще мне было очень жаль рояль, он, наверное, пострадал. Как и инструменты тех музыкантов, что сидели у края сцены.

— Классическая музыка — это очень консервативная сфера. Тем не менее технические новшества в нее периодически проникают. Например, сейчас некоторые музыканты вместо бумажных нот используют планшет.

— Я закачиваю туда ноты только в исключительных случаях. Когда ездил в Австрию и Чехию с тремя лауреатами конкурса Хиблы, пришлось воспользоваться планшетом, потому что чисто физически взять с собой такое огромное количество нот невозможно. Или могу дома быстро что-то в таких электронных нотах посмотреть. Но на концертах, когда выступаю как солист, — никогда! Точно так же не люблю, когда мне на сцене специальный человек переворачивает страницы. Потому что у всех своя ловкость, своя манера. Лучше уж я все сам сделаю!..

— А такие современные вещи, как соцсети, вы используете?

— В соцсетях я активен, насколько могу, насколько мне хватает времени. Чуть больше года назад у меня появились свои каналы, потому что просто заставили это сделать: «Ну нельзя же в XXI веке публичному человеку, артисту не присутствовать в соцсетях!»

Но я сам все-таки далек от этого. С удовольствием могу понаблюдать за кем-то, что-то там почитать, но создавать контент мне сложно. Ведь людей, которые обычно специально этим занимаются у артистов, у меня нет, как нет и менеджера. К тому же я дотошный человек — классический самоед, мне нужно, чтобы все было идеально. Если фото, то хорошего качества, если надо — подретушированное, а не первое попавшееся, косое-кривое. Если видео, то снятое с правильного ракурса, хорошее по цвету, правильно смонтированное. Когда чем-то занимаюсь, должен весь процесс контролировать, пропустить через себя, поэтому и не освещаю в соцсетях каждый свой шаг. Да это, наверное, и не нужно. Я выкладываю информацию о концертах, видео из поездок, с репетиций, выступлений, рассказываю про какие-то свои проекты. А что-то бытовое, повседневное показываю редко.

— Обратная связь с поклонниками у вас есть?

— В соцсетях мне пишут очень много комментариев, в большинстве своем положительных. А если кто-то недоброжелательно высказывается в мой адрес, мои поклонники с потрясающим тактом и чувством юмора ответят ему — так, что никто не в обиде. Но я сам никогда не отвечаю на комментарии, вопросы, не отдаю предпочтения никому, чтобы у человека не возникло ощущения, что я кому-то ответил, а ему нет. Или наоборот. Писать всем точно не смогу, а комментировать выборочно считаю неправильным.

— А знаете каких-то поклонников лично?

— Есть меломаны, которые приходят почти на каждый мой концерт. Их я, конечно, знаю в лицо, по именам. Мы хорошо общаемся, можем тепло поговорить. При этом они отлично понимают, что есть личные границы, и никогда их не переходят. У меня есть круг «моих людей» — близких, родных, проверенных, и расширять его я, наверное, не буду. Хочу получать внимание и отдавать его именно этим, близким людям, что не всегда успеваю сделать. Потому что, по счастью, очень занят тем, что люблю больше всего, — музыкой!

Беседовала Инна Фомина